От солдата до генерала: воспоминания о войне. Том 5

Андреева (Васильева) Татьяна Николаевна НАМ ЖЕ, МЕДИКАМ, СТРОГО ЗАПРЕЩАЛОСЬ…

Я русская, родилась 14 января 1924 года в селе Яблоново Задонского района Орловской области в многодетной крестьянской семье. С 1933 года живу в Москве. Училась в бабушкинской школе № 6, тогда это был Мытищинский район Московской области. В 1939 году вступила в комсомол.

Помню комсомольские собрания с докладами о международном положении, где с тревогой говорили о триумфальном шествии немецкого фашизма по Европе, его приближении к нашим границам и необходимости готовить себя к защите Родины. В газетах и по радио постоянно говорили о непобедимости нашей армии и об уничтожении врага, в случае войны, на его территории и мы, школьники, верили, что именно так и будет. Я, как и многие мои сверстники, тоже хотела быть полезной своей стране. Предвоенный фильм «Фронтовые подруги» затмил воображение. Я была величайшим патриотом своей Родины. Ходила в Московский дом пионеров в пулеметный кружок, стала «Ворошиловским стрелком», окончила курсы по гражданской обороне, но этого было недостаточно. По всей стране в это время прославлялись наши знаменитые летчики Чкалов, Беляков, Байдуков. На меня особое впечатление произвел беспосадочный перелет на Дальний Восток самолета «Родина» с его знаменитым экипажем в составе Марины Расковой, Валентины Гризодубовой и Полины Осипенко. Я тоже очень хотела быть летчицей. Неоднократно подавала заявления в Мытищинский аэроклуб, но мне отказывали, так как я была слишком молода. Тогда я записалась в планерный кружок при аэроклубе, надеялась в дальнейшем перейти в аэроклуб. Все это не мешало мне хорошо учиться.

В 1941 году окончила девятый класс средней школы. Начало войны застало меня на планеродроме, где я ночевала, т. к. полеты начинались в 5 часов утра. Для меня не стоял вопрос — идти или не идти на фронт. Вместе с моими подругами-одноклассницами Верой Корсунской и Леной Волковой 23 июня 1941 года мы обратились в Мытищинский горвоенкомат с просьбой отправить нас на фронт. Нас сразу направили в районную больницу, где мы провели всего одну ночь, и дежурный врач учила нас, как правильно держать бинты в руках, делать перевязки, накладывать шины из подручных средств, считать пульс, мерить АД, менять белье раненым и т. д. На следующий день мы уже занимались строевой подготовкой в военкомате, а с 26 июня находились на казарменном положении.

Нас направили санитарными дружинницами на военно-санитарный поезд № 95, где мы приняли военную присягу.

Сначала надо было подготовить поезд к приему раненых. Несколько дней весь персонал поезда, и я в том числе, мыли, чистили вагоны, накрывали постели, готовили посуду, из которой надо было кормить раненых.

7 июля 1941 года мы приняли первых раненых в г. Великие Луки. Все это происходило под бомбежкой. Осколком разорвавшейся бомбы были ранены наша медсестра и санитар, но, несмотря на это я не ощутила страха, лишь отметила, что звук немецких самолетов отличался от звука наших. Он был какой-то прерывистый, толкающий. Чувство страха пришло ко мне позже, когда мы уже с ранеными далеко отъехали от Великих Лук.

Тяжело раненных я размещала на нижних полках, легко раненных — на верхних. Через два часа мы уже отправились в обратный рейс, в тыл. Я помню свое отношение к раненым — это было высокое, святое чувство любви и сострадания. Во время всего пути следования я день и ночь ухаживала за ними: давала таблетки от боли и от кашля, подбинтовывала промокшие повязки, поправляла шины, переворачивала тяжело раненых на другой бок, давала пить, носила утки и судна… Носила пищу из вагона-кухни три раза в день в двух ведрах и раздавала ее, мыла посуду. Кормила тех, кто из-за ранения не мог есть самостоятельно. А когда оставалось хоть несколько минут свободного времени, читала им вслух либо Пушкина, либо Лермонтова или Чехова.

Все это я делала с удовольствием. Недаром даже в раннем детстве (когда мне было пять лет) я испытала первую радость от своего труда, когда помогла маме прополоть на своем огороде просо. Я видела, как она после молилась и благодарила Бога за то, что он услышал ее молитву. Она тогда работала в колхозе, и у нее не было времени сделать это самой.

Первых раненых мы выгрузили в г. Ногинске. Я помню, как один тяжелораненый боец хотел со мной попрощаться, искал меня глазами, просил санитара позвать меня, но я постеснялась и не подошла к нему.

После рейса собирала грязное белье и отправляла в прачечные в городах по пути следования поезда, а оттуда получала чистое белье, но оно зачастую было рваное. Тогда последовал приказ не сдавать белье, а стирать его самостоятельно. На обратном пути я уже стирала в туалете в раковине 160 простыней, по 80 наволочек и полотенец, сушила их и заправляла постели. Свой вагон я содержала в строжайшей чистоте. Часто, где только было возможно, после выгрузки раненых я на себе носила 80 матрацев и 80 одеял в дезкамеру, получала их и снова накрывала постели, чтобы в любую минуту быть готовой принять новых раненых. В свободные часы комиссар поезда собирал нас и читал лекции о международном положении.

В начале войны раненых возили в г. Москву и ближайшее Подмосковье, а по мере приближения фронта к Москве, возили дальше — Владимир, Ковров, Гусь-Хрустальный и многие другие города. Помню, на станции Вязьма раненые поступали к нам прямо с поля боя, без первичной медицинской обработки и тогда я водила тех, кто мог ходить, в вагон-операционную. Единственный на весь поезд врач, Борис Николаевич Румянцев, делал им первичную хирургическую обработку. Работы у него было настолько много, что он практически не выходил из операционной. Весь персонал поезда работал на пределе человеческих возможностей, без смен и достаточного отдыха, под постоянной угрозой бомбежек и обстрелов. Во время бомбежки поезд останавливался. Ходячие раненые могли покидать его и скрываться в укрытиях. Нам же, медикам, строго запрещалось покидать тяжело раненых. Мы должны были находиться рядом с ними.

Вспоминается рейс, когда в конце августа 1941 года мы вывозили раненых из Ленинграда. По пути следования на какой-то маленькой станции весь персонал поезда был размещен в лесу, так как впереди железнодорожное полотно было разбито, а станция каждую ночь подвергалась бомбардировке. Нервы у всех были напряжены до предела. Вдруг зам. начальника поезда заметил огонек и приказал прекратить курение, но кто-то, непослушный, продолжал курить и курить. Тогда он выхватил пистолет и бегом бросился к тому месту. Оказалось, что это был не человек, а гнилой пень издавал свечение. Раздался хохот. Было жутко, когда на фоне гула самолетов и разрывов бомб лес содрогался от хохота. Люди, обливаясь слезами, хохотали до рассвета, не могли остановиться. Это была групповая невротическая реакция на фоне прифронтовой ситуации.

В Ленинграде под бомбежкой погрузили раненых из урологической клиники, т. е. с ранениями мочеполовых органов. Все они были с трубочками и бутылочками. Я размещала их не только на первых и вторых полках, но и на третьих, в проходах и в коридорах. Через два часа отправились в обратный рейс на Москву через станции Мга и Волховстрой. Этот рейс превратился в сплошной кошмар. Я не знала, как подойти к таким раненым. Раненые сами учили меня, как за ними ухаживать. Мы долго ехали из Ленинграда, больше стояли, чем ехали, из-за бомбежки, обстрела или разбитых путей. Но все-таки выскочили. Думала, что выгрузим их где-то вблизи Москвы или в самой Москве, а пришлось везти их в г. Тюмень. Через несколько дней эта дорога была полностью перерезана и наступила полная блокада Ленинграда. Мы ехали в Сибирь, а навстречу нам шли поезда с живой силой и техникой.

Несмотря на экстремальные условия работы, тяжесть состояния раненых и специфический уход, я довезла всех благополучно, при этом сама многому научилась.

В начале сентября 1941 года мы отправились за ранеными в г. Орел. Под вечер, как только поезд вошел на станцию, всю переполненную эшелонами, началась страшная бомбежка, которая продолжалась до рассвета. Вражеские самолеты волнами накатывались на станцию, сбрасывали свой смертоносный груз, а через 15–20 минут вновь возвращались обратно. В промежутках между налетами я и мои подруги собирали раненых на станции и приводили или приносили их в наш 17-й вагон-операционную, где ни на одну минуту не прекращались операции. В момент бомбежки я сидела на полу в вагоне-операционной, слышала толкающий гул немецких самолетов, свист множества бомб и их разрывы. В эти минуты я вспоминала маму, сожалела, что не успела написать ей ни одного письма. Было страшно и очень обидно, что ни одного нашего самолета не появилось.

С рассветом было прямое попадание бомбы в вагон с дымовыми шашками. Станцию заволокло черным дымом. Возможно, это и спасло нас. Бомбежка прекратилась. Утром, нечаянно взглянув в зеркальную дверь операционной, я не узнала себя. Это была не 17-летняя девчонка, а почти старая женщина в изодранном сарафане, вся испачканная кровью. Нам тогда еще не успели выдать обмундирование. Возвратившись в свой вагон, где мы тогда жили, увидела, что весь наш поезд был изрешечен осколками, причем осколки пробивали стальные стены навылет, и лишь случайно 17-й вагон-операционная остался невредим. Позднее мы часто попадали под бомбежки, но такой страшной бомбежки, как в Орле, я не помню.

Из Орла через Брянск нас отправили в г. Гомель, откуда, погрузив раненых, по каким-то окольным дорогам поехали в г. Кисловодск.

Вероятно, это были первые эшелоны с ранеными, т. к. в Ессентуках нас пришло встречать население, но поезд здесь не остановился. Тут местные жители начали бросать пакеты с фруктами в разбитые окна и двери. Мне так хотелось попробовать первый раз в жизни персик, но я этого не могла себе позволить, так как фрукты предназначались раненым.

Были и смешные случаи. Однажды мы порожняком шли в Москву, а в это время на город был налет вражеской авиации. Разрывы зенитных снарядов, падающих бомб, грохот вагона слились в сплошной звук. Сотни прожекторов освещали небо. Вдруг недалеко от поезда разорвалась бомба. В этот момент один из наших бойцов от неожиданности присел и оказался под юбкой медицинской сестры. Мы долго потом над ним подшучивали.

После рейса мы выпускали боевые листки на основании тех заметок, которые оставляли раненые. Я была редактором этих боевых листков. Соревновались за чистоту и лучшее обслуживание раненых. Часто красный флажок присуждался моему вагону. И так девять месяцев в непрерывном движении и в труде.

После разгрома немцев под Москвой наш поезд из военносанитарного перевели в тыловой, в связи с чем я ушла из него с надеждой попасть на фронт. Комиссар поезда долго уговаривал меня не уходить, говорил, что меня непременно убьют, когда я буду выносить раненого с поля боя. Я была непреклонна, хотела туда, где труднее, хотела на фронт.

По прибытии в Москву 8 апреля 1942 года я ушла с поезда. Москва была затемненная, вся в ежах и надолбах. На ночь поднимали в небо аэростаты заграждения. На каждом шагу проверяли документы. Во время двухнедельного пребывания медсостава в резерве я два раза навещала родителей.

Из резерва была направлена в город Калугу, а оттуда через военкомат 26 апреля 1942 года попала в полевой подвижной госпиталь № 588 первой линии белорусского формирования, который входил в состав 50-й армии Западного фронта.

Госпиталь располагался в лесу в окрестностях города Смоленска недалеко от деревни Воронино. Я вместе со всеми рыла землянки, ставила палатки для раненых и персонала. Рыла ровики для туалетов.

На фронте в этот период было затишье. Раненых было мало, а поступали главным образом больные. Госпиталь имел два отделения: хирургическое и терапевтическое. Я попала в терапевтическое отделение к врачу Беру-Эльзовичу Мееровичу Левину, а попросту его все называли Борис Ильич. Доктор узнал, что я умею читать латинский шрифт, т. к. в школе учила немецкий язык. Он мне предложил стать ответственной медицинской сестрой у него в отделении. Я отказывалась, говорила, что у меня нет медицинского образования, но он успокаивал меня, объясняя, что он всему меня научит. Я должна была отвечать за работу отделения, составлять графики работы медсестер, выписывать требования в аптеку на лекарства. Чтобы научить меня правильно выписывать лекарства, доктор четко выписывал рецепты на полях историй болезни. По этим рецептам я выписывала требования в аптеку, получала лекарства и раздавала так, как указано в истории болезни.

Доктор Левин, этот замечательный человек, был доцентом Минского медицинского института, и он обращался со мной как профессиональный преподаватель. Он учил меня основам асептики и антисептики, правилам проведения различных инъекций и определению группы крови, давал слушать сердце и легкие, пальпировать органы брюшной полости. Я была любознательна, все схватывала на лету, стремилась научиться всему, чему только можно. Он обязал меня присутствовать на патологоанатомических вскрытиях, когда в госпиталь приезжал патологоанатом.

Позднее к нам в госпиталь пришла работать студентка третьего курса Ленинградского медицинского института Лохмытова Антонина Васильевна — Тося. Мы подружились, и эта дружба прошла через всю нашу жизнь. Тося принесла с собой медицинскую книгу профессора Мясникова «Пропедевтика внутренних болезней», и я эту книгу сразу всю прочитала. Многое мне было непонятно. Я просила Тосю и доктора Левина объяснить непонятные термины, и они терпеливо объясняли. По истории болезни я видела, что один и тот же диагноз имеют несколько больных, а выглядят они совершенно по-разному. Я задавала вопросы доктору, почему это происходит. Если было свободное время, доктор усаживал меня где-нибудь на пенечке и рассказывал о причинах возникновения болезни, о строении внутренних органов и сути патологического процесса. Не прошло и четырех месяцев, как между мной и дипломированными медсестрами не было никакой разницы, и все забыли, что у меня не было специального образования. Так я стала медицинской сестрой.

В самом конце августа 1942 года нас выстроили на лесной поляне, зачитали приказ Верховного Главнокомандующего № 227, в котором говорилось, что в связи с наступлением немцев и потерей большой части советской территории, нельзя отступать ни шагу назад, иначе — расстрел.

На душе было тревожно и с каждым сообщением о сдаче наших городов и населенных пунктов мне становилось просто страшно за нашу Родину. Вскоре нам объявили, что наш госпиталь передается 1-й гвардейской армии.

Нас привезли в товарном вагоне на какую-то маленькую станцию в Сталинградской области, быстро разгрузились и пошли пешком по пересеченной оврагами местности. Мы влились в многокилометровую колонну, которая, как гигантская гусеница, то поднималась в гору, то снова опускалась в овраг. У меня было ощущение чего-то нереального, как в кино.

Я помню, что наш госпиталь короткое время был на ЮгоВосточном, а потом на Донском фронтах, а с 5 декабря 1942 года весте с 1-й гвардейской армией вошел в состав Юго-Западного фронта и принял участие в контрнаступлении под Сталинградом. С 1-й гвардейской армией я прошла весь боевой путь от Сталинграда через всю Украину, Польшу и Чехословакию.

Госпиталь долго работал в городе Калаче-на-Дону. Я помню огромное количество снега и раненых, за которыми надо было ухаживать. Я не выпускала шприц из рук, делала обезболивающие уколы для облегчения их страданий, много переливала крови. После оказания необходимой помощи я с санитарами грузила раненых на попутные машины для эвакуации в тыловые госпитали. Я работала день и ночь, без смен, без отпусков, без перерывов на обед, до тех пор, пока не падала без сознания от усталости.

В Калаче-на-Дону замкнулось второе кольцо окружения немцев под Сталинградом. После этого новые раненые поступали с оптимистическим настроением, говорили, что немцам уже не вырваться.

В результате победы под Сталинградом из войны была выведена 8-я итальянская армия. Мне было приказано оказать медицинскую помощь пленным итальянским солдатам. Я взяла 2 санитарные сумки с перевязочным материалом и 2 наволочки с дезинфицирующими растворами и мазями и отправилась в соседнюю деревню, где находились пленные. Они лежали в нетопленых хатах на полу, на соломе. Спертый зловонный воздух, ощущение голода и безысходности чувствовалось повсюду. У большинства из них были обморожены конечности. Я перевязывала тех, у кого были промокшие повязки, и так, работая, переходила из одной хаты в другую, пока не кончился перевязочный материал. Стало темнеть, когда я отправилась в обратный путь. Пройдя примерно половину пути, я оглянулась и увидела, что со стороны деревни появились собаки. Они не бежали и не лаяли, а как-то ползком стремительно приближались ко мне. Я поняла, что это очень опасно, т. к. собаки были голодные и могли меня разорвать. Я остановилась и стала кружиться на месте, размахивая наволочками с пустыми бутылками. Собаки замедлили движение, но не остановились. Когда две собаки вцепились в мои ватные брюки, я стала громко кричать. Часовой нашего госпиталя услышал и стал стрелять на крик. Собаки постепенно отстали, и я благополучно добралась до госпиталя. Спустя два дня после этого случая я видела, как вели пленных итальянцев в тыл. Был ясный морозный день, снег хрустел под ногами. Итальянцы брели, поддерживая друг друга, очень плохо одетые, обмотанные какими-то тряпками вокруг шеи и головы, оборванные, голодные, почти не охраняемые. Они производили жалкое впечатление. Я смотрела на них и думала, что их никто не звал в наши заснеженные, морозные степи из их теплой Италии. Это была величайшая авантюра, которую они должны будут запомнить на всю жизнь.

В период наступательных операций наш госпиталь, рассчитанный на 200 коек, принимал до 1000 раненых и более. Больные в этот период времени почти не поступали. В наше отделение клали послеоперационных нетранспортабельных раненых, которых я выхаживала и доводила до транспортабельного состояния.

Иногда к нам привозили кровь, которую сразу же надо было перелить нуждающимся раненым, т. к. хранить ее было негде. Холодильников не было. Кровь переливали в послеоперационных палатах. При переливании я соблюдала стерильность, определяла групповую принадлежность и проводила биологические пробы, но все-таки иногда получала тяжелые реакции после переливания с повышением температуры тела до 39–40 °C и ознобом. Это мы в госпитале объясняли разбалтыванием крови при ее доставке по фронтовым дорогам. В тот период медицинская наука еще не знала о резус-факторе, т. е. белковой совместимости крови, который стал известен уже после войны. Когда крови не было, а раненому было необходимо переливание по тяжести состояния, производилось прямое переливание крови от здорового человека раненому. Такими здоровыми людьми считались медицинские сестры, между которыми шло негласное соревнование, кто больше сдаст крови. Я сама, когда необходима была кровь, а ее не было в наличии, неоднократно сдавала по 400 мл крови, не требуя за это ни дополнительного питания, ни отдыха, ни денежного вознаграждения, ни справок, которые пригодились бы в наше время.

Я не уходила ни от какой работы. Работая в послеоперационных палатах раненых с газовой гангреной, в специальной операционной мне приходилось часто давать хлорэтиловый наркоз, ассистировать при ампутации конечностей. Не все раненые могли смириться с потерей ноги или руки, некоторые очень тяжело это переживали, не хотели жить. Помню, как в 1944 году в местечке Бережаны мне пришлось вынуть из петли молодого бойца с ампутированной ногой. Когда с коптилкой в руках я вошла в комнату, он был уже без сознания и прерывисто хрипел. Я подоспела вовремя, и мне удалось вернуть его к жизни.

Приходилось работать и в приемно-сортировочном отделении, определять очередность операций по тяжести состояния. Часто разгружала машины с ранеными вместе с шофером или санитарами. На носилках мы несли раненых в палатку или сразу в операционную.

Огнестрельные ранения все без исключения были инфицированные. Во время войны антибиотиков не было в природе, а сульфаниламидные препараты, главным образом сульфидин, стали появляться лишь к концу 1944 года. Основными лекарственными средствами были мазь Вишневского, йод, перекись водорода, красный и белый стрептоцид, риваноль, физиологический раствор и кровозаменяющие жидкости. Для дезинфекции применялись хлорная известь и растворы сулемы.

Порой не хватало перевязочного материала — бинтов, тогда вместо них стали употреблять лигнин, т. е. пористую бумагу, которая быстро промокала. Непосредственно на рану накладывали марлевые салфетки, вату, а вместо бинтов — лигнин. Тогда поступила команда не разрезать ранее наложенные бинты, а аккуратно снимать и стирать их. И я стирала окровавленные и гнойные бинты в таком количестве, что ими, наверно, можно было обмотать весь шар земной. Так сумели отойти от лигнина.

Даже у нас, в армейском госпитале, в непосредственной близости от передовой, оказывалась не только квалифицированная, но и специализированная помощь, что имело решающее значение в сохранении жизни тяжелораненым бойцам и офицерам. В этом случае к нашему госпиталю прикомандировывалась особая рота медицинского усиления — ОРМУ во главе с теми или иными специалистами. Тогда наш госпиталь становился специализированным. Все зависело от преобладания ранений в ту или иную часть тела. За период войны у нас побывали ОРМУ полостных хирургов, нейрохирургов, офтальмологов, челюстнолицевых хирургов и других. Например, если раненых в живот не прооперировать в первые часы после ранения, то все они были обречены на смерть от воспаления брюшины — перитонита. Работая в специализированных послеоперационных палатах, я научилась уходу и выхаживанию и этой категории раненых.

Своего транспорта для эвакуации раненых у нас не было. Мне часто приходилось ловить машины на фронтовых дорогах, заворачивать их в госпиталь для эвакуации раненых. Был такой приказ, и все шоферы повиновались ему. Иногда же приходилось эвакуировать на лошадях или даже на быках. Госпиталь в течение одного-двух часов должен был свернуться или развернуться, чтобы следовать за наступающей армией. На новом месте я находила сено или солому, набивала ими подушки и матрацы, из подручных средств устраивала нары, чтобы не класть раненых на пол. Это было очень важно, т. к. я часто работала в послеоперационных палатах. Летом 1943 года где-то на Украине, возможно, в Харьковской области, мы работали в палатках на открытой местности. Шли тяжелые бои, поступало очень много раненых. Я несколько суток не отходила от них, почти не спала. На передовой стоял грохот от разрывов тяжелых снарядов, ночами весь горизонт озарялся заревом пожарищ. Раненые в грудь и живот лежали на полу и все время кричали, звали сестру. Над головой все время слышался звук немецких самолетов, который очень надоел мне. Я распахнула двери палатки и вышла на улицу, и тут со мной что-то произошло. Я пошла от своей палатки и всем встречавшимся мне людям говорила, что им нужно спать. Заходила в операционную, на пищеблок, в караульное помещение и всем говорила то же самое. Потом я набрела на свою палатку, и крики раненых привели меня в чувство. Оказалось, что я отсутствовала около двух часов. Итак, два часа с измененным сознанием я оставалась на ногах. Наутро начальник госпиталя майор Дедов, отправил меня спать. Я долго лежала с открытыми глазами, а потом, спала или нет, не помню. Думаю, что это была реакция самозащиты организма на сильное переутомление.

Иногда меня посылали эвакуировать раненых, которых оставляли медсанбаты, уходя вперед за наступающими войсками. Так было на Украине, когда осенью 1943 года под вечер меня вызвал начальник госпиталя майор Дедов и приказал поехать в деревню Евецкая Николаевка и переправить к нам в госпиталь раненых, оставленных медсанбатом. Я немедленно отправилась выполнять приказание. Была уже ночь, когда я добралась на попутной машине до какого-то населенного пункта, отстоящего от нужной мне деревни километра на четыре. Я решила добраться до места обязательно в тот день, переночевать и наутро начать эвакуацию. Мне пришлось идти по разъезженной дороге, на которой валялись неубранные трупы, дымилась подбитая техника. Светила полная луна, и было все призрачно, страшно. Я прошла уже довольно большое расстояние, когда меня догнала машина. Это был бензовоз. Рядом с шофером сидел какой-то офицер. Машина притормозила, но не остановилась. Шофер испуганно окликнул меня, кто я и куда иду. Я объяснила, что иду в деревню для эвакуации раненых. Мужчины переглянулись и предложили подвезти меня на подножке машины. Я согласилась. В деревне офицер пригласил меня переждать до рассвета на его складе. Деваться мне было некуда, и я пошла. Это была деревенская двухкомнатная изба с русской печкой посредине, окна были закрыты ставнями, было темно. Офицер предложил мне прилечь на кровать, а сам лег в другой комнате. Ситуация была щекотливой. Нервы мои были напряжены до предела. Я легла на кровать, не раздеваясь. Через некоторое время офицер зашел в мою комнату, потихоньку прилег рядом и попытался обнять меня. Ничего не говоря, я словно кошка перепрыгнула через спинку кровати и очутилась на печке. Схватив в руки скалку, которая оказалась там, в угрожающей позе я просидела на печке до рассвета. Когда забрезжил рассвет, я вышла из избы на улицу. Шофер с лукавой ухмылкой смотрел на меня, а мне было безразлично. Я обошла все дома, где находились раненые, вышла на дорогу и стала заворачивать пустые машины. Грузила раненых и отправляла их в госпиталь. Через три дня ко мне в госпиталь приехал тот самый офицер с шофером и еще двумя военными. Они смущенно протягивали мне бумажки со своими адресами, просили писать и приезжать к ним после войны.

В том же 1943 году наш госпиталь стоял на окраине г. Изюма в местечке Пески. Готовилось наступление нашей армии, поэтому госпиталь был выдвинут на линию дивизионного медицинского пункта — медсанбата. Работали в полуразрушенной церквушке. Когда началось наступление, основной поток раненых прямо с передовой пошел к нам. В алтаре была операционная. Всем раненым без исключения вводили противостолбнячную и противогангренозную сыворотки. Операционная работала беспрерывно. Я накладывала гипсовые лангеты и шины различной степени сложности.

Здесь я впервые увидела работу похоронной команды, которая производила захоронение убитых в братской могиле. Внутри церковной ограды, где размещался наш госпиталь, вокруг церкви вырыли ров, потом сюда стали привозить убитых на передовой бойцов. С них снимали сапоги и ремни, изымали медальоны, которые содержали сведения о погибших. У кого не было этих медальонов, они становились неизвестными солдатами. Погибших осторожно опускали на дно рва, укладывали «валетом» в два ряда и засыпали землей. Потом землю сравняли, как будто здесь ничего не было. Это захоронение в братской могиле произвело на меня неизгладимое впечатление. Я думала тогда, что придет время, церковь будет восстановлена, сюда будут приходить люди, не зная, что у них под ногами находится братская могила. Эта мысль не давала мне покоя. Уже, будучи на пенсии, своими воспоминаниями и тревогами я поделилась с неравнодушным человеком — Андреем Яковлевичем Павленко, который оказался жителем города Изюма. Он в тот же день связался с Изюмским горвоенкоматом и к 50-летию Победы получил оттуда письмо, где говорилось, что в Песках работал ППГ № 588 и что из этой братской могилы произведено перезахоронение. Теперь в центре города Изюма им воздвигнут монумент.

Раненых, умерших в госпитале, хоронили в отдельных могилах, на которых был указан только номер. Родственникам же отправляли извещение о смерти с указанием населенного пункта, места захоронения и номера могилы.

Меня один раз посылали поправлять эти могилы. Я не только их поправляла, но и старалась посадить на них голубые бессмертники, которые росли неподалеку.

В течение всей войны, иногда даже по два-три раза в день, в районе дислокации госпиталя с оркестром, под звуки траурного марша, хоронили офицеров, убитых на передовой. Музыка разрывала мое сердце. Все это тяжелым психологическим грузом ложилось на плечи всех людей, находящихся в госпитале.

Санитаров катастрофически не хватало. И всю тяжесть работы в своем отделении я брала на себя вместе со своими прямыми обязанностями.

Начиная с 1943 года, часть легкораненых не хотели эвакуироваться дальше в тыл, а оставались у нас до полного выздоровления и возвращались обратно в свои части. Они охотно выполняли функции санитаров, осуществляя уход за тяжелоранеными. Таких санитаров я учила технике по уходу за больными и ранеными.

Единственное, чего я не делала на фронте, так это операций. Но я всегда внимательно следила за каждым движением хирурга и мысленно все могла сделать сама. Это мне пригодилось во время врачебной практики после четвертого курса медицинского института, в сельской Рождественской больнице, в 1951 году. Мне удалось спасти обреченную на смерть женщину, у которой разошлись швы после операции, и я смогла ушить брюшную полость, не повредив кишечник.

Осенью 1944 года наш госпиталь развернулся в Прикарпатье, в г. Ходоров, в местной больнице, но раненых почти не было. И мы стали выходить в горы с полной выкладкой, учиться выносить раненых в условиях горной местности. Поднимаясь в горы, в кустарнике я увидела ярко-красные ягоды, нарвала их и съела только одну горсточку. Пока поднималась на вершину, я почти полностью ослепла. По голосу я узнала начальника госпиталя майора Дедова, подошла к нему и сказала, что ничего не вижу. Он выяснил, что я съела какие-то красные ягоды, и приказал вызвать рвоту. Я заупрямилась. Тогда он с силой разжал мне рот, засунул свои два пальца и вызвал рвоту. Всем приказал в срочном порядке спуститься с вершины. У подножия горы из ручья я пила воду и вызывала рвоту. К этому времени все предметы казались мне черными, я перестала узнавать людей, а перед глазами мелькали светящиеся искры. Меня посадили на лошадь и, придерживая, быстро повезли в деревню, где мне давали молоко и продолжали вызывать рвоту.

Я проснулась тогда, когда почувствовала, что на меня кто-то смотрит. По голосу я узнала начальника госпиталя и пожаловалась ему на боль в спине, тогда как вчера этого ничего не было. Он мне ответил, что «твое вчера было десять дней назад». Тогда-то я и ощутила на себе, что значило не повернуть раненого на другой бок. Майор похвалил меня и сказал, что теперь я еще лучше буду ухаживать за ранеными. В течение месяца ко мне постепенно вернулось зрение. От местных жителей мы узнали, что это были «волчьи ягоды». Надо сказать, что в течение всей войны раненых и сотрудников кормили вполне достаточно, но фруктов никогда не давали. Вот почему, увидев такие красивые ягоды, я их съела. В 1944–1945 годах раненым стали выдавать шоколад. В знак благодарности за внимание и заботу они старались незаметно положить в карман моего халата шоколадку. Отнекиваться было бесполезно, это вызывало обиду. Я возвращала этот шоколад на место, когда раненый засыпал. Я никогда себе не позволяла воспользоваться случаем и съесть хотя бы кусочек.

Карпаты мы переходили по Русскому перевалу. Наш госпиталь работал в палатках у подножия горной реки. Помню непролазную грязь и огромное количество раненых, которых надо было выхаживать. Иногда, по приказу командования, нас посылали в батальоны на передовую для установления причин обморожения солдат.

На польскую землю наш госпиталь вступил в сентябре 1944 года в г. Санок, который был разделен на две половины рекой Сан. Одна половина принадлежала нам, другая — Польше. Перейдя реку, мы остановились в пустующей школе. Всю ночь шел интенсивный артиллерийский обстрел, рвались снаряды, свистели осколки, но в нас не попало. Наутро я наблюдала страшную картину. Неподалеку от города был виден лес, где засели немцы. Наши пытались их выбить оттуда, для чего понадобился корректировщик огня. Для этого наблюдателя подняли на воздушном шаре, который охраняли два наших истребителя. На какой-то миг они скрылись из виду, и в этот трагический момент внезапно появился немецкий самолет, расстрелял воздушный шар и корректировщика, успевшего выпрыгнуть с парашютом. Тут снова появились наши истребители, но охранять было уже некого.

Чехословацкую границу пересекли в районе города Ужгорода. Работали в местечке Гуменне, было много раненых. Как и всю войну, я чаще всего работала в послеоперационном отделении. В Польше и Чехословакии мы работали в основном не в населенных пунктах, а в лесной местности в палатках. Очень часто переезжали с места на место. С местным населением почти не встречались.

9 мая 1945 года — День Победы застал меня в лесу где-то в Чехословакии. Около 11 часов дня к нам приехал представитель штаба армии и сообщил о победе. Я работала в отделении для раненых с газовой гангреной. Все они были нетранспортабельные. Когда я с офицером зашла в палатку, где лежали эти несчастные раненые, и он поздравил их с победой, со слезами на глазах они начали крепко ругаться. Я пулей вылетела из палатки. Поразмыслив, я поняла и даже не обиделась, так как многие из них в последние дни или даже часы войны теряли руки и ноги, становились инвалидами на всю жизнь. Они ругали свою судьбу. В течение всей войны, работая на военно-санитарном поезде и в полевом армейском госпитале, я никогда не слышала нецензурной брани. Превозмогая страдания, порой находясь между жизнью и смертью, раненые никогда не ругались в нашем присутствии. И лишь в День Победы не сдержались.

В течение всей войны я никогда не получала денежного довольствия, а все отдавала в фонд обороны Родины.

Во время кратковременного отдыха участвовала в художественной самодеятельности. Говорили, что я хорошо читала стихи.

Особое слово надо сказать о советских дорогах в период войны. Их практически не было, не считая дорог общесоюзного значения. Нам с нашим госпиталем почти всегда приходилось передвигаться по проселочным дорогам, по бездорожью. Хорошо, что у нас был небольшой обоз и только одна машина, которую использовали для подвоза продовольствия. Если же изредка при передислокации мне приходилось ехать в кузове этой машины, то это было тяжелое испытание. В любой момент можно было перевернуться на ухабах и колдобинах. Чаще всего машина намертво застревала в грязи, и ее никакими подручными средствами сдвинуть с места было невозможно. Тогда приходилось ее просто поднимать руками. И так было до тех пор, пока мы не оказались за рубежом, на дорогах Польши и Чехословакии.

Спустя два месяца после окончания войны госпиталь расформировали, и отправили нас поездом в г. Лигницы (Северная группа войск — Польша), а оттуда 11 августа 1945 года меня направили на работу в санаторий «Ландек» № 3012, который находился в трех километрах от чехословацкой границы в Татрах. Работа в санатории не прошла для меня даром. Я сумела закончить 10-й класс советской средней школы, которая находилась недалеко, в г. Вальденбурге.

В 1947 году получила аттестат зрелости, демобилизовалась, приехала в Москву и сразу поступила во 2-й Московский медицинский институт им. И. В. Сталина, который окончила в 1953 году. В 1959 году окончила клиническую ординатуру. Работала врачом-терапевтом до 75 лет в различных лечебных учреждениях Москвы и Московской области.

С 1979 года занята на общественной работе в Московском городском комитете ветеранов войны. Вырастила и воспитала одна двух хороших детей. Дочь — Ермакова Елена Владимировна, кандидат медицинских наук, сын — Андреев Борис Владимирович, врач, подполковник милиции, награжден орденом Мужества. Имею трех внуков.

Я никогда не забуду своих фронтовых подруг, с которыми делила все тяготы фронтовой жизни: Лохмытову Антонину Васильевну и Трефилову Веру Сергеевну. Для меня они были просто Тося и Вера. Тося появилась в нашем госпитале весной 1942 года в городе Борисоглебске, куда была эвакуирована из Ленинграда. Добровольно пришла к нам работать. У нее была открытая форма туберкулеза легких, часто дававшая легочные кровотечения, почти всегда она работала с повышенной температурой. Уговорить ее лежать было невозможно. Я жила вместе с ней и часто согревала ее своим теплом, так как в хатах, где мы жили, было не топлено. Под конец войны ее перевели в другой госпиталь, где она работала лаборанткой. Несмотря на тяжелую болезнь, она прошла всю войну до конца. После войны окончила Ленинградский медицинский институт. Работала главным врачом туберкулезной больницы в Кингисеппском районе Ленинградской области. Стала заслуженным врачом Российской Федерации. Умерла в 1998 году.

Красавица москвичка Вера, была направлена в наш госпиталь летом 1942 года. Мы жили вместе и, очень подружились, а весной 1943 года в г. Сватово, на Украине, она умерла у меня на руках от гематогенной формы остеомиелита и последующего сепсиса.

Хочется теплыми словами вспомнить начальника нашего госпиталя майора медицинской службы Дедова (имени-отчества не помню, т. к. к нему мы всегда обращались по званию). Он был отличным руководителем. Дисциплину в госпитале держал строжайшую. Ему я обязана жизнью. Он спас меня при отравлении в Карпатах. Спасибо ему!

Войну я закончила старшим сержантом медицинской службы. В настоящее время имею воинское звание майор медицинской службы. Врач высшей категории.

1. Орден Отечественной войны II степени № 2162906. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 14 марта 1985 г.

2. Орден Красной Звезды № 1882539. Приказ № 075-Н от 13 мая 1945 г. по 1-й гвардейской армии.

3. Медаль «За боевые заслуги» № 1030487. Приказ № 038-Н от 7 октября 1944 г. по 1-й гвардейской армии.

4. Знак «Отличник санитарной службы». Приказ по санитарной службе от 21 февраля 1944 г. по 1-й гвардейской армии.

5. Благодарность Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза И. В. Сталина от 18 октября 1944 г. «За участие в боевых действиях по преодолению Карпатского хребта».

6. Медаль «За оборону Москвы» и еще 16 медалей, в том числе 3 иностранные («За освобождение Украины», «За освобождение Чехословакии», медаль Словацкого национального восстания).

Имею знак «Фронтовик».

Участвовала в двух парадах Победы (1995 и 2000 гг.).

В газете «Московский ветеран» от февраля 2004 года за № 34 (121–122) опубликована моя статья «О службе медицинских работников в армейских госпиталях».