Патриот. Смута. Том 11

Глава 15

Дни шли.

Работа по реорганизации управления кипела, а войска мои подходили все ближе и ближе. От Нижегородцев тоже шли хорошие новости. В график они укладывались и вот-вот уже должны были подойти. Буквально день и все будут здесь и закипит работа уже не в Москве, а в военном лагере под Филями.

Там уже все было готово.

Конница выезжала на воинское слаживание. Московские гарнизоны ретировались и менялись. Документально на бумагах уже на процентов семьдесят, а то и восемьдесят был готов проект того, как воинство мое будет выглядеть. Кто какую тысячу и сотню возглавит. Где доля старых ветеранов будет больше, а где нужно их пополнить москвичами и нижегородцами. Все же в столице я планировал оставить крепких людей, которые точно смогут отбиться от какого-то внезапного наскока со стороны тех же лесовичков.

А еще — на всякий, чтобы смутьянам всяким и городскому восстанию противостоять смогли.

Конечно, верил я, что все будет хорошо. Но мудрость гласит: доверяй, но проверяй. Вот и гарнизон необходимо было оставить солидный и смешанный.

Григория я оставлял здесь на хозяйстве. Фактически премьер-министром. Он впахивал, как проклятый от зари до зари. Расширил свой отряд лично преданных ему и мне людей, чтобы контролировать работу приказов. За несколько дней он навел более-менее видимость порядка. Отчитался в своей недовольной, вечно утомленной и угнетенной манере. Пояснил, что до финала и адекватной работы еще годы.

— Точно годы, а не год? — Переспросил я с улыбкой. Ведь всего за несколько дней он проделал столько, сколько мне пришлось бы месяц делать, вероятно.

— Годы. — Покачал он головой. — Основные беды, господарь, в том, что неясно кто после Смуты жив и где он служит. Кому. И если не нам, то как наказать и нужно ли. Как ты верно, говорил. Кто-то ранен, кто-то болен. За кем-то земля на юге, а сам он на севере. И наоборот. Даже когда, скажем, война вся эта закончится. Ляхи уйдут, шведы уйдут, и все дворянство и боярство осядет, еще с год будут люди возвращаться, разбираться, письма нам писать. А мы здесь работать.

— М-да, непросто. А если ведомства, доверенных людей разослать по окраинам. Скажем, не все в Москве держать, а сделать несколько регионов? И только по самым важным вопросам или спорам к нам, сюда.

— Можно. Только люди очень верные нужны. А то власть получат и заворуют.

— Проверять будем. — Я улыбнулся.

— Да так никаких средств и людей не хватит. Всех проверять-то. — Он хмыкнул.

— Ну, я тебе идею подкинул. Думай.

Так и говорили с ним. Опасался мой министр, что как только уйду, сразу же вопросов к его персоне много будет. Он же, кто? Простой дворянин, безродный считай человек, а во главе приказов.

На этот случай я оставлял в Москве гарнизон и Якова.

Вроде по донесениям служилый человек, прошедший со мной и своей сотней и огонь, и воду, шел на поправку. Не сломила рана и без того побитого и изломанного Смутой человека. И это меня несказанно радовало. На него положиться я мог.

Он должен был сформировать сотню тайной службы. Людей, которые будут лично верны ему и мне и смогут выполнять роль проверяющих. Ревизоры, наблюдатели и эдакие «красные комиссары», которые могут быть отправлены в проблемные места с широким спектром полномочий и там уже на местах решать проблемы. Расстояния то у нас большие, порой проблема возникала в центре со скоростью гонцов, о ней только через месяц, а то и два узнают. Пока ответ придумают, пока пошлют, а там уже ситуация поменялась. Поэтому должны быть те, кто на местах решает. А, как верно сказал Григорий, чтобы не заворовали, нужна привязка личная. Личная верность и ротация по регионам.

К тому же личная охрана меня, Григория и прочих важных людей.

Проблема в том, что эти «комиссары» должны быть людьми не только верными, но и откровенно прожженными. Опытными во всех делах, грамотными, тренированными. Чтобы и на сабле отбиться от лиходеев всяких в походе могли и бумаги прочесть, и отчет составить. А также понимали бы в экономике и финансах хотя бы базу, чтобы раскрывать всякие махинации и схемы.

Тяжелое дело ложилось на плечи раненого товарища, найти таких или хотя бы близких к таким. Поначалу немного, а потом, учить-учить-учить.

Заложить фундамент на десятилетия.

Частично по задумке моей в этом должен был помочь Франсуа де Рекмонт. Человек не только умеющий шпагой владеть на очень высоком уровне, но и повидавший всякое. Уверен, кое-что в интригах он все же смыслил. И мог поделиться какой-то наукой. Возможно, с его помощью удастся сделать еще и институт внешней разведки. Когда эти же «комиссары», под видом торговцев и авантюристов, выезжавших из Руси людей, будут заниматься сбором особо ценной информации в Европейских странах. Но, до внешней политики такого масштаба пока что далеко. После Смуты нужно внутренней заняться. Благо Григорий есть, потому что в экономике мои познания были весьма поверхностны. Но, главное — найти людей толковых, делегировать, а дальше контролировать. А этому меня как раз и учили.

Работать с людьми.

Как-то вечером разговорился я с Франсуа, который каждый день на площади перед царскими хоромами муштровал отряды. В Филях этой работой занимались голландцы и французы, а мой персональный иноземец, верный и преданный до мозга костей, делал все это здесь.

— Ну что, Франсуа? — Смотрел на него, улыбался. — Говорил, что о женитьбе думаешь. А вот скажи, а как же вера?

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Господарь. — Он подкрутил усы свои. — Вера… Знаешь, я столько видел чудес, которые сопровождали наш поход. Слышал, как тебя убить хотели папские рыцари-иезуиты. Почему? Как мыслишь?

— Не нравится им, что кто-то против воли Папы идет. — Улыбнулся я. — Хотят, чтобы везде, в каждой земле. И здесь, далеко на востоке. И еще дальше, и за морем. Хотят, чтобы все по закону ими писаному было.

— Вот. — Он поднял кружку деревянную, в которой отвар сильно пахнущий плескался. — Вот. Ими писаному. Точно ты подметил, господарь. Мудр ты, хоть и молоды годы твои. А есть же закон богом писаный, не папой, ни кем-то еще.

— Крамольные вещи говоришь. — Я усмехнулся. — Отлучат тебя…

— Да. — Он тоже ухмыльнулся. Махнул рукой. — Вижу я, что делаешь ты великое дело. И, без преувеличения, вижу, что… Господь на твоей стороне. — Он перекрестился. — Я-то думал колдун ты. А потом… Ну не может быть, чтобы и иконы, и люди святые, и благодать всякая да колдуну. — Плечами пожал. — Перекрещусь. Уже надумал. Франциск. Не очень-то по-русски звучит. Ну… Франц, если коротко, в память о моей Родине. — Он вздохнул грустно, глаза прикрыл.

— Хорошее имя. Хотя я привык к Франсуа.

— Ну и, как перекрещусь, жениться думаю?

— А что жена? Мы же в походах все время.

— Знаешь… Видел я одну женщину. На крыльце ее приметил. Диво дивное. Только… — Глаза его погрустнели. — Мыслю, выдана за кого-то уже.

— Это с чего ты так решил?

— Да не может такая красавица, и без мужа. Она не так юна, глаза грустные-грустные. Мне аж запеть захотелось одну песню нашу… Думаю, воюет он, любимый ее где-то. А она здесь, ждет его и тяжело на душе от этого. — Он вздохнул. — А я же ваш язык пока… Ну, так. Красиво-то говорить не научился.

— Горю твоему помогу, если смогу. Ну-ка. Расскажи, как выглядит.

Он начал описывать, а я чем больше слушал, тем понимал, что под описание подойдет достаточно много молодых девушек и женщин, которые служили в кремле и прислугой, и были при дворах бояр, да и при царском дворе тоже имелось приличное количество миловидных, но невероятно скромных и старающихся быть неприметными, женщин.

Вообще, все прекрасное народонаселение кремля старалось быть тише воды, ниже травы. Чтобы никто их не видел, не слышал. Видимо, защитная реакция такая — лучше не отсвечивать, свои дела делать и горя не знать.

Я слушал внимательно, и чем больше он говорил, тем отчетливее я понимал, что речь о Екатерине.

— Франсуа. Мне кажется, ты говоришь о… О той, что в хоромах царских живет.

— Да, думаю, служанка она. У царя же была царица. Вот думаю, ее…

Я не выдержал, начал смеяться, а он вскочил, покраснел весь, за шпагу схватился.

— Ты, Игорь Васильевич! Ты… Как можешь! Я тебе! — Замотал головой, покраснел весь. — Душу изливаю, как единственному, кто понимает, меня здесь сейчас. А ты!

— Полно, полно. Я не над тобой. Не про то подумал. — С трудом подавил смех, руку поднял в останавливающем жесте. — Садись, погоди. Мыслю я, что это не служанка, не… Как это у вас фрейлина, не придворная дама, а сама супруга Шуйского.

Глаза его на лоб полезли, и он резко погрустнел. Вздохнул, выругался какой-то сложно переводимой на русский конструкцией. Я, хоть и хорошо знал его родной, этого не очень понимал. Все же мат и брань в любом языке имеет свой колорит.

Плюхнулся мой француз за стол, насупился.

— Ну, видишь. — Вскинул на меня глаза. — Ты же ее в монастырь, господарь… Я могу… Я бы для нее…

Вот как заговорил мой француз.

— Ты погоди. Давай вначале точно все поймем, может не она. А потом, ну… Как сердцу-то человеческому не помочь. Если чувства взаимные будут, отчего и не венчаться. Только… Ребенок у нее. Девочка. Родилась недавно.

— Так это… — Он кашлянул. — Ну, у меня, может тоже, там во Франции дети есть. — Улыбнулся. — Кто знает. Годы-то мои, не твои. Постарше буду, погулял много в свое время. Пора и остепениться.

Я резко почувствовал себя какой-то свахой и от этого вновь чуть не рассмеялся. Но, ладно. С Екатериной мне все равно говорить надо. Перед отбытием в Фили зайду к ней. Спрошу о здоровье, ну и о будущем поговорим.

Дело это я отложил на вечер, пообещал французу поутру все рассказать. Все же мы собирались отбывать в Фили, встречать там пешую рать и Нижегородцев. Ну и тренировать, муштровать, учить. Несколько дней подготовки — и на Можайск.

Еще за эти дни присутствовал я на постриге в монахи Василия Шуйского. На удивление он особенно и не сопротивлялся.

Проходило это все в том же здании, где и лежал бывший царь. Чувствовал он себя до сих пор весьма плохо. Движения тяготили. Даже хотьба пешком вызывала очень сильную одышку. Поседел, обрюзг, был бледен и сильно потел.

На это действо пришло нас не так много. Помимо меня были мои верные телохранители, сам Гермоген, проводящий данное мероприятие, Трубецкой, Романов, Голицын и Ляпунов. Остальные бояре и мои воеводы-полковники были заняты другими делами, да и этот момент, видимо, их особо-то не волновал.

В свидетелях еще был хор, который пел во время службы различные молитвы.

Обряд провели быстро, а когда начали спрашивать по своей ли воле он постриг принимает, конечно, Василий ответил хмуро «нет». Это не вызвало удивления. Гермоген повторил прелюдию к вопросу, задал второй раз. Тот уже промолчал, только головой покачал. Ну а на третий раз злобно зыркнув на патриарха, потом на меня, стоящего рядом, прошипел.

— Куда деваться-то… От вас…

— Да? — Проговорил Гермоген.

— Да! — Надрывно выкрикнул Шуйский.

Казалось бы большое дело, человека, занимающего трон, в монастырь отправляют, в монахи стригут — это же прямо великое действо. Но, видимо, почти вся Москва уже как-то за эти несколько дней, пока я в ней обосновался, смирилась с тем, что власть поменялась. Большинству на Шуйского было плевать. Даже больше, многим он был ненавистен. Почему? Да у нас на Руси хороший царь, это успешный царь. Да потом всякие представители пятой колонны, а также вражеская пропаганда могут раздуть, что мол помимо успехов были и провалы и вообще жестокий был, нетерпимый, казнил всех направо и налево, ссылал. Только народ-то, массой своей как-то сердцем или душой, здесь уж судить сложно, чем, знает. Если при государе страна в гору шла, завоевывала окрестные земли, поднималась с колен, войны выигрывала и шла вперед, гордо поднимая голову, то лидера этого времени любили и уважали. Несмотря на всяческие попытки оболгать управляющего в это время всей Русью человека.

Народная мудрость она в том и есть, что как-то со временем отбрасывает ложное, а оставляет правдивое.

После пострижения в монахи Шуйского дальнейшая судьба его меня не волновала. А вот религиозные вопросы имелись. В целом, все то же самое, что делалось при Алексее Михайловиче, скорее всего, предстояло делать мне.

О чем и решил я говорить с Гермогеном и Филаретом. Причем лучше сразу с двумя. Жаль не подошел еще мой верный Серафим, но он больше воевода, чем отец. Хотя идея создания на основе его полков некоей силы, верной престолу и церкви православной, у меня имелась. Эти люди могли быть очень полезны и выполнять некоторые функции по приведению богослужения по всей стране в единое.

Говорили мы втроем, все в том же небольшом храме, сразу после пострижения Василия.

Вначале диалог не очень строился. Гермоген опирался на то, что традиции необходимо чтить, чего бы это ни стоило. Филарет был менее консервативен, но у них с патриархом тоже пока что было некоторое недопонимание. Патриарх постепенно погружал Романова в сложности управления всем церковным аппаратом. А это — дело сложное. Это считай — государство в государстве. Своя экономика, свои расходы и доходы. Да и войско свое — монахи. Они не то чтобы люди служилые, в походы не ходят, но монастыри испокон веков у нас на Руси строят как крепости. В их погребах и на их стенах стоят орудия и припасы, необходимые для противостояния иноземной угрозе.

Ну и Филарет постигал это медленно. Сложно было все эти монеты учесть. Ну а Гермоген торопил. Сам готовился к Земскому Собору. К венчанию избранника на царство. Предпринимал для этого какие-то действа. Что вызывало у Романова раздражение, потому что вопросы у него копились, а ответы он получал слишком медленно.

Но старик решил, что его основная цель — венчание нового государя на Русский престол и с пути этого не сходил.

Что до реформ. Кое-какие были приняты вполне легко. Чтобы единое чтение было в храме, а не многоголосие. По книгам священным тоже вопросов не было. В том плане, что нужно их печатать больше и унифицировать. А вот что унифицировать, что включить в некую единую, выдаваемую на каждый! Что было важно, именно каждый! храм, литературу — здесь полный раздрай был и несогласие. Я в этом смыслил мало, не предлагал. Идею обозначил, и два батюшки сошлись в лютом споре, который мне пришлось прервать, обозначая следующие действия.

Двух или троеперстное крещение, количество наперво и произнесение слов аллилуйя, в этом я тоже не смыслил ничего. И не лез.

Основные постулаты, обозначенные мной, и на которых я стоял крепко: единый канон, единая литература, отсутствие неразберихи, выраженной в многоголосии во время служб, и открытие единой школы для батюшек. Последнее казалось мне очень и очень важным. Чтобы мог каждый священник быть лицом образованным, чтобы вызывал уважение и доверие у простого люда. Зачастую ведь в деревнях кроме церкви-то и нет ничего. Так что батюшка — это и учитель и государственный деятель, и тот, кто людям о том, что в мире творится, должен уметь рассказать. И защитить от всяческих ересей темных и диких.

А еще каждый должен уметь веру православную отстоять в споре и с латинянином, и с протестантом.

В постулатах они были со мной согласны, а вот в том, как делать. Спор начался уже больше между ними. Я заявил, что им бы лучше все это проработать до Земского Собора и если что нужно будет, вынести вопросы на обсуждение.

Оба были согласны в общих чертах.

Ушел я от них в полной уверенности, что проект готов будет, а вот по нему уже тогда и будем по пунктам смотреть, спорить и голосовать на Соборе, если нужно будет. Ну и с Серафимом во время похода еще посоветуюсь. Что он скажет. Ведь он человек иного рода. В отличие от Романова и Гермогена — он из глубинки. Он знает чаяния простых смертных. Не дворян, не москвичей, а тех, кого на Руси очень и очень много.

Вроде бы за все эти дни работа была худо-бедно налажена. Появилась надежда, что пока я буду отсутствовать, управление не развалится еще сильнее, как было в годы Смуты. С каждым месяцем все хуже. А наоборот — прогресс будет. И вернувшись из похода, я получу Земский Собор и уже как-то работающий аппарат управления страной.

Ну и на самый вечер последнего дня было у меня заложено посещение бывшей супруги бывшего царя — Екатерины.

Попасть в детство, сохранив память? Сделать из Времени петлю?

А потом связать Его узлом, ведь петли затягиваются…

Миха Петля продолжает вышивать, первая часть: https://author.today/reader/540235