Патриот. Смута. Том 11

Глава 17

Выехали на простор через Пречистенские ворота, и тут я вспомнил!

Во всех этих царедворческих делах, захвате власти, подготовке к Земскому Собору и реформам совсем у меня вылетело из головы. Ксения Годунова же в монастыре Новодевичьем. Я тогда еще, до входа в Москву людей посылал, они доложили, что ворота закрыты. Штурмовать — да смысла-то и не имелась никакого. Зачем? Значимость этой девушки не то чтобы высока в политической игре. Потеря времени и сил.

Ну а потом… Ничего, сейчас наверстаем.

Подозвал вестового, тот поклонился в седле изготовился слушать.

— Собрат, поезжай к монастырю Новодевичьему, скажи, что господарь Игорь Васильевич, воевода Руси… — Титул сам собой как-то сложился в моей голове. Все же не царь, а кто тогда? — Спрашивает о здоровье Ксении Годуновой и желает видеть ее в Филях в ближайшие пару дней.

— Господарь. — Лицо парня вытянулось. — Это же дочка Бориса… Окаянного.

Ух, как не любим-то он в народе.

— Да, дочь, верно.

— Сделаю. — Он вновь поклонился.

— Если монахини артачиться будут, то… Скачи за Романовым или к Гермогену прямо. Чтобы он письмо какое составил. Дело не срочное, но видеть ее желаю. — Улыбнулся вестовому, добавил. — Все понял.

— Все сделаю. Как можно скорее управлюсь.

— Гони.

Он дал пяток коню и помчался на юг.

Ну а мы вскорости добрались до слободки, где Чершенский с отрядом чуть больше недели назад взял тепленькими дозор, охранявший переправу. Пересекли мост и по Смоленской дороге двинулись дальше к Филям.

Местность была уже известной, ехать недалеко.

Тепло, к обеду будет даже жарко. Лето как — никак на носу.

Уже за мостом стало ощущаться, что где-то военный лагерь. Обозов много, народ какой-то всклокоченный. Торговцы, коробейники. И все куда-то идут. И чем ближе к Филям, тем больше всего этого. Понятно. Когда мы от Воронежа к Серпухову шли, там до Оки, до Тулы — поле считай голое. Народу мало, незаселенное пространство. Да еще и Смутой оно вычищено и налетами татарских шаек и казацких ватаг.

А здесь, в Подмосковье, вокруг военного лагеря сразу же собиралась жизнь. Торговцы и снабжение. Денег заработать-то каждый хочет. А у служилых монетка найдется, им же за службу платят. А если не найдется, то выменять можно. Трофей какой.

Или… Украсть.

Да, дело рискованное у служилых воровать, но народ-то разный бывает. Кто честным трудом зарабатывает, а кто… Как получится.

Пару раз нас встречали разъезды. Вообще, плотность служилых людей на квадратный километр за мостом через Москву-реку поражала. Увидев наш отряд, привставали на стременах, кланялись. Сновали дозорные, вестовые. Жизнь кипела.

Добрались мы до самой деревеньки. Ее было не узнать. Улица превратилась в настоящий торг, ну а на пространстве между последними домишками и расположенной на возвышении бывшей резиденцией Мстиславского, воинство лагерем стояло. Бело было от шатров. Народу много, коней пасется, видимо — невидимо. И в душе моей зрела уверенность, что это далеко не все табуны армейские. Скорее всего, многие выведены на далекие луга. Здесь просто все разместиться-то и не могли.

Лагерь выглядел мощно. Вот без преувеличений. Такую силу в единый кулак собрал.

Разделен был на несколько частей.

Чуть поодаль, уже у самого леса стоял самый с виду богатый лагерь. Шатры больше, просторней, народ там прямо разномастный, хорошо одетый. Над ними у самого крупного шатра реяло черное знамя, шитое золочеными нитями. Образ архангела на нем я узнал. Букв много было, но с такого расстояния не прочесть. Скорее всего, из писания что-то. Как иначе-то?

Основную часть лагеря составляли мои самые первые, самые верные, собранные в поле еще люди. Воронежцы, как костяк, куряне, липчане, белгородцы, ельчане и многие другие из больших и малых крепостей, что раскинулись засечной чертой на пути татарских орд. С ними же стояли казаки. И пехота, и конница. И, конечно же, люди Серафима. Этакие мои личные крестоносцы.

Основные силы должны были идти под моим знаменем, под стягом Ивана Великого. Ну а пешее воинство, что Серафим собрал, оно хоть и чуть особняком держалось от центра лагеря, но все же входило в него. Знамени не имели они, однако среди шатров, обозначая ставку полковника, возвышался огромный деревянный крест.

Ближе к холму с поместьем размещались рязанцы Ляпуновых и примкнувшие к ним люди. Над их шатрами гордо реял серый прапор с одноглавым орлом.

У самой деревеньки размещались наемники. Их часть лагеря выглядела самой хаотичной, поскольку за время похода, видимо, четкой структуры у них так и не сложилось. Все они, уверен, ждали, что же будет дальше. Они дошли до Москвы, как и было обещано. А дальше — если служить, воевать, то плати наниматель чеканную монету, по иному не готовы. И каждая рота стояла чуть особняком. Здесь были и немцы, и австрийцы, и шотландцы, и даже немного швейцарцев. Первым, правда, в битве под Серпуховом досталось больше всего.

Чуть особняком, но тоже в общей массе наемников, стояли шведы.

Все же они считали себя не совсем солдатами удачи, а некими представителями своего короля на землях Руси. Держались более сплоченно и несколько напряженно. Проезжая мимо их части лагеря, видно было, что бросают они на нас не очень-то дружественные взгляды.

Также на отшибе стояли французы. Конные рейтары. Именно их лошади и паслись здесь неподалеку. Все же своих скакунов иноземцы русским пастухам не доверяли.

Ну а по иную сторону дороги размещалась вторая часть лагеря. Здесь были москвичи. Видно было и пушкарей, и стрельцов, и дворянское ополчение. Здесь же, уверен, присутствовали и бояре, и дети боярские те, что остались после бойни под Серпуховом, и те, кто прибыл из Москвы, чтобы выдвигаться в поход.

По моим прикидкам все это насчитывало порядка двадцати пяти тысяч человек. И это, не считая посошной рати. Кстати, где она? Ведь севернее Серпухова мы ее встретили. Не могли же все разбежаться-то. А еще в Москве оставались силы, для прикрытия и обеспечения стабильности. А впереди нас ждали передовые полки, уже воюющие с ляхом.

Под Можайском какая-то сила была и передовые отряды, действующие от него и до самого Смоленска.

Шли мы неспешно мимо палаток, что раскинулись по обе стороны дороги. Двигались на холм к поместью. Люди служилые при виде нас бросали работу, кланялись. К обеду по-хорошему надо бы смотр войск провести, построить всех, поговорить, присягу, клятву взять с них слово свое сказать перед всеми.

Надо так, для дела. Я ведь еще не избранный Земским Собором царь.

Воронье кружило у того кряжистого дуба. Болтался на нем до сих пор труп Фомы Кремня. Человека, который, по его словам, убил отца моего реципиента. Сразил я его в бою на саблях. Он держал в страхе всю округу и, видимо, никто из местных филевских не решился подойти, снять и похоронить. Ну а воинству то это и не нужно. К тому же — убитый самим господарем, пускай падаль такая повисит. Ворон покормит.

Я сморщился.

Так-то оно так, знаково, конечно. Но это же антисанитария ужасающая.

Добрались мы наконец-то до поместья. Здесь тоже было людно. И главенствовал здесь Войский. Он раскинул лазарет, занял под него большинство дворовых построек. Слышался стук топоров, за частоколом, на другой стороне имения, мастерили еще срубы и навесы.

Самого старика я увидел выходящим из здания справа от ворот.

— Фрол Семенович! — Окликнул его.

Охрана вытянулась по стойке смирно, отвесила мне поклоны, когда проезжал внутрь двора. А бывший воронежский воевода, а теперь мой главный медик по всему войску, подслеповато уставился на меня, потом резко улыбнулся, всплеснул руками, выкрикнул.

— Господарь, Игорь Васильевич. Наконец-то ты… А я думал все когда и когда.

Спешился, двинулся к нему.

— Случилось чего, старик?

— Да нет, так, рутина. Рад тебя видеть.

На удивление выглядел он даже слегка помолодевшим. Вот что значит, пристроить человека к делу, которое ему нравится.

— Раненых много. — Покачал я головой. — Выздоравливают?

— Эх… — Он вздохнул тяжело. — Так-то да. Примерно половину, самых тяжелых, пришлось под Серпуховом оставить. Там все же город, присмотр будет какой-никакой. Может, и не как у нас по твоему разумению, но все же. Поход бы многие из них просто не пережили.

Я кивнул. Толковое решение.

— Ну а здесь. — Войский продолжал. — Все попроще, конечно. Да, не без потерь, не без греха. Несколько человек от горячки погибли. — Тяжело вздохнул. — Не рассчитал я, думал раны легкие, а они огнем-то изошли. Как жар дал. Но, немного. — Посмотрел мне в глаза. — Если бы не твоя наука про кипячение и хвойные настои. Подготовку перевязки и макание приборов в зелено вино, ох… Гораздо меньше бы на ноги встало. Это уж точно.

— Хорошо, что многие поправляются. — Я улыбнулся ему. — Понимаю, всех не вылечить, но если их больше стало, чем обычно после битв, то это отлично.

Он замер. Смотрел на меня.

— Разговор у меня к тебе есть, Фрол Семенович. Ты пока своими делами занимайся, а вечером в приемном покое жду. Как военный совет пройдет.

— В поход с собой позовешь? — Он вздохнул.

— Это само собой. — Усмехнулся я. — Куда я без твоих хирургов и медицины.

Он погрустнел, а я добавил.

— Но разговор о другом. Подумаем вместе, как опыт твой и людей твоих сохранить и приумножить.

Лицо его стало заинтересованным.

— Хорошо, хорошо. — Закивал.

— Скажи, Яков как. — Перевел я тему в новое русло.

— Ох и человек. — Помотал старик головой. — Ох и упрямый. Ты прости, господарь, но сущий баран. Вот прямо как есть. Не знаю, как он вообще жив еще. А ведь на поправку идет.

Я нахмурился, не очень понимал ситуацию.

— Игорь Васильевич. — Продолжил Войский. — Я ему говорил, нельзя тебе в путь, рана тяжелая. А он же ломаный-переломанный. На теле столько шрамов. И говорит, болел тяжело после них. Но… — Он уставился на меня. — Ты пойми, не знаю, как жив он вообще. Столько перенес всего. Я сколько людей штопал и лечил, первый раз такого вижу.

То кашлял он, словно с рудников бежал. Да и при встрече нашей в Чертовицком еще выглядел болезненным. Но, когда позвал его, когда помощь потребовалась, поднялся Яков и служить начал и так служил, что близким собратом мне стал. Человеком, с которым и в огонь, и в воду лезть можно. В бою под Серпуховом, можно сказать, собой прикрыл.

— Ты поговори с ним. Он же мне сказал, я полежу маленько и с вами всеми на ляха. А это, ну верная смерть. Рана не зажила еще. Не вынесет избитый организм.

— Поговорю, Фрол Семенович. На него у меня иные планы. — Улыбнулся. — Не смею задерживать, работай.

— Чего ты, господарь. — Он поклонился в землю. — Чего ты. Для тебя всегда время найдется.

— Так, где мне Якова то увидеть.

— Да в приемном покое. Тренко Чернову помогает с бумагами. Я ругался, а он говорит: грамотных у нас раз два и обчелся. А я полежу и… Читать буду донесения.

Мы распрощались.

Сопровождающие меня люди начали размещаться на постой, ну а я вместе с Ванькой и телохранителями верными двинулся в терем.

Прогромыхал по деревянному полу. Казалось и не было здесь штурма, не брали мои люди боем поместье. А нет… вон в дереве отверстие от пули. Вон пятно более темное на полу. Вроде и не приметно, а если посмотреть получше, вспомнишь ночь ту.

Прошел по коридору, вошел в тот самый приемный покой.

Было довольно светло. Стол был завален бумагами все так же, как и в тот день. Когда отсюда мы уезжали. Даже, пожалуй, больше их стало. Тренко сидел у окна, читал что-то. Яков полулежа расположился в углу на лавке, прикрытый овчиной, и тоже читал.

— Кого там… Просил же, не беспокоить! — Вскинул голову, изменился в лице. Вскочил. Поклон отвесил. — Прости, господарь. Мы тебя к обеду ждали. А здесь… Ходят, мешают, работы то вон сколько, а они с вопросами глупыми. Уже вот все они мне, где… — Он по горлу себе стукнул.

Яков при виде меня тоже начал подниматься.

— Ты что удумал! — Я уставился на него. — Лежи. Войский на тебя жалуется. Режим не соблюдаешь. Ты мне живой нужен и здоровый. Так что лежи. — Перевел взгляд на Тренко. — Здравствуй, воевода мой верный.

Улыбнулся ему, подошел, хлопнул по плечам.

Телохранители тем временем прошли в комнату, поздоровались, разместились на лавках. Привыкли они уже быть моей тенью. Где хожу, они или кто-то из них всегда со мной.

— Садись. — Сказал Тренко.

Сам развернул стул, что к столу приставлен был. Уселся.

— Ну что братцы, что скажете? Как переход?

— Да что сказать, Игорь Васильевич. — Тренко насупился. — Войском управлять не то что сотней. Донесениями завалили. Вестовые постоянно докладывают, что да как. Наемники дурить пытаются, мы их как-то в узде держим. Поставил над ними нашего голландца. Вильяма. Они поначалу же долго спорили кто да что. Многие говорить даже по-нашему не умеют. Попробуй их черт пойми. Они же этому черту… Делагарди Якобу подчинялись. На шведском то все умеют, а тут… Ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Жестами приходилось.

— Дела.

— Да. — Продолжал Тренко. — И спорили друг с другом. До дури. Где кто лагерем станет. Каждый вечер одно и то же. В походе. Они дикие совсем. Я-то думал… Немцы там, опытные, культура там, читать умеют… Как говорят. А здесь, дикость какая-то. Пока я нашего голландца насильно им не пропихнул в воеводы, порядка не было. А вот он с ними как-то быстро совладал. Все ему подчинились. Шведы только особняком. Но, думаю, вся эта тишь не надолго.

— Скажи, а не затевают ли чего, эти наемники? — Насторожился я.

— Да то-то и оно, что черт их поймешь. Но вот от шведов я подвоха жду. И что с ними делать? Разоружить? Так, остальные взбунтуются. — Вздохнул он, потише заговорил. — Перебить… Дело-то не богоугодное. Ночью людей служилых убивать, да столько к тому же. Отпустить на все четыре стороны? А куда, черт! — Он прямо разозлился. — Куда? Тысяча эта если куда пойдет, то грабить же и жечь начнет. Засядет, городок какой себе приберет еще. Мало нам лисовчиков.

— Верно мыслишь, собрат мой, друг мой. — Покачал я головой. — Со шведами беда. Остальные то за звонкую монету будут служить. Они же наемники. А эти… Сам Делагарди, может и человек чести, а вот бойцы его, кто знает. Что им там вздумается.

— Вот и я не понимаю.

— Думаю, на ляхов идти надо. Лях, он же шведу не друг, не брат и не сват. А враг. Они же здесь как раз для того, чтобы не допустить помощи со стороны Руси полякам.

— Толково. — Кивнул мне Тренко.

— С этим все ясно, а еще чего?

— Серафим всю посошную рать перелопатил. Себе людей отобрал. Их там считай уже больше тысячи. Самых крепких, боевитых. — Новость мне понравилась, слушал дальше. — Ну а остальных мы с разъездами небольшими вперед послали. Дорогу мостить. Тут им делать нечего, а обозу идти-то как-то надо. Мосты впереди чинить, ямы заваливать и ухабы. До Можайска ляхов нет. Там можно их с малым охранением посылать. Авось не разбредутся. — Он перевел дыхание. — Да и куда им разбредаться-то? У нас кормят, а окрест, чем дальше от Москвы, тем хуже. Сами же мы через Поле шли от Воронежа.

— Все так.

— Еще часть от Серпухова не добрались. Они там переправы ладят и артиллерийский припас тащат. Шуйского же дивно обманули. Проломные пищали эти, сущий камень на шее. С ними мы бы сюда шли еще долго. — Он чуть помолчал, добавил. — А так. Служба. Тяжелая, но тяну ее. Диву даюсь, как у тебя получается.

А как? Да вот нахожу и делегирую таким, как ты. А сам самыми важными делами, которые перепоручить нельзя занимаюсь. Только так.

Я повернулся к Якову.

— Ну а ты, собрат мой. Вижу бумаги разбираешь. Как здоровье твое?

— Игорь Васильевич, спасибо на добром слове. Здоровье… — Он ухмыльнулся. — Да видишь, не помер пока. Не преставился. Небо копчу. Ты же тут оставил кучу всего, Григория к себе в Москву вызвал. Он мне сказал, что надо все это… Надо как-то… А я же читать умею. — Он хмыкнул. — Подьячий как — никак. Вот сижу и читаю.

— Много чего нашел? — Я усмехнулся. Чтиво-то было своеобразное. Переписка, заговоры, учетные книги, поддельные документы.

— Много. — Он насупился. — Порой волосы дыбом встают.

— Так, а скажите мне как Феодосия и эта… Черт забыл, как ее… Ведьма?

Два собрата моих переглянулись.

— Девушка выходит редко, скромна, тиха, ходит как тень. Служанку к ней приставили еще до нашего прихода. Вот она все больше за чем-то нужным…

В коридоре послышался топот.

— К господарю, срочно!

— Куда, занят… — Попытался остановить кто-то из охраны.

— Я из монастыря, срочно говорю!

— Пустить! — Выкрикнул я, поднялся, повернулся.

Влетел вестовой. Тот самый, которого я часа полтора назад отправил в Новодевичий.

— Господарь, беда! Годунову умыкнули!

Он погиб, спасая детей от пожара, а очнулся в 1916 году. В эпохе на краю революции и гражданской войны. До революции — несколько месяцев, а до справедливости — один шаг…

https://author.today/reader/547266/5166328