Патриот. Смута. Том 11

Глава 19

Ох старик, что же ты за человек-то такой, а?

Нижегородцы, которые уже успели распрощаться с жизнью и думали что мы их здесь всех сейчас дружно порешим, а потом еще и до войска доберемся, немного расслабились. Руки свои с рукоятей сабель убрали. Но лица все равно оставались ошарашенными.

Бобров широченными глазами смотрел то на меня, то на сидящего в луже Репнина.

Я подошел к старику.

— Отец. — Улыбнулся. Далось мне это тяжело, потому что человек только что откровенно хамил и осадочек остался. — Унял я твое недоверие.

— Игорь Васильевич. — Он ухмыльнулся. — Унял так унял. Ух… Челюсть-то… Хорошо не сломал. Удар то у тебя, как молотом. Аж в глазах потемнело. А чего я мокрый то? — Он нахмурился. — Э… Так и бронь проржаветь может, негоже.

Я подал ему руку, он схватился за нее без какой-то тени сомнения, поднялся.

— Это ты даже меня вырубил. Ох… Ну точно царь. Слышите, нижегородцы, я на Соборе за этого парня буду! Всей душой и телом! Так, мне в морду давно никто не давал. А я-то думал… А ты… Ох, Игорь Васильевич, прощения прошу за дурь свою стариковскую. Не привык я молодежи кланяться. — И здесь он мне поклонился в пол. — Но тебе… Рука твердая.

Повернулся к своим, выкрикнул:

— Че стали! Кланяться царю нашему будущему. — Махнул одному из парней, Полковников, ты со мной, пособишь доспехи снять. А вы здесь.

С этими словами они прошествовали, протопали по коридору на улицу.

Что мои, что нижегородцы смотрели на все это, как на совершенно безумный, непонятный процесс.

— Собратья. — Я обратился к охране. — Слуг позовите, чтобы прибрали здесь. Нечего грязь разводить.

Постовой кивнул и быстро отправился выполнять.

— Андрей Семенович, и вы люди нижегородские, присаживайтесь, поговорим.

Они закивали.

— Как путь ваш, спокойно ли на востоке?

— С божией помощью, Игорь Васильевич. А до спокойствия. Мы прошлый год били на волге мятежников всяких. Били лиходеев. Хаживали к нам ляхи даже. Не думал, не гадал, что так далеко паны-то зайдут. Лисовчики. — Дьяк перекрестился. — Падаль такая, прости господи. Не воины, а разбойники настоящие. Грабят, жгут, ну а в честном бою стоят плохо. Хотя. Дисциплина у них все же, как в войске, а не как в банде.

Мы расселись за заваленным бумагами столом.

— Как видишь, войско мы собрали большое. Ляхам спуску не дадим. Хотя. Своих людей на трон они поставить хотели. — Я криво улыбнулся. — Мстиславский, князь, боярин. Дом этот ему принадлежал.

— Принадлежал? — Бобров посмотрел на меня с удивлением.

— Да, мертв он.

Как же тяжело признать, что информация здесь передается очень… Ну просто невероятно медленно.

Следующие примерно полчаса мы обсудили текущую ситуацию. Нижегородцы же преимущественно за Шуйского стояли, более или менее ему, как царю верны были. Воевали против сил Лжедмитрия и то, что Василий пострижен в монахи, не очень-то их порадовало. Однако то, что под моими знаменами сплотились и бояре, и дворяне, и казаки и те, кто был за Шуйского и за Лжедмитрия, и рязанцы Ляпунова, и даже наемники — воодушевило нижегородцев.

А я, перечисляя собранные силы, все глубже задумывался. Как, черт возьми, этим всем мне управлять после победы. Сейчас у всех нас есть единая цель. А потом? Ляхов победим, Шведов выдворим и что дальше то?

Хорошо — Земский Собор. Выбирают меня царем. Так вся эта братия боярская и прочая начнет тянуть Русь в разные стороны. Ох. Политика — дело темное и сложное. Победить одно, а вот Русь сохранить. Это еще сложнее.

Только стальным непререкаемым авторитетом можно здесь править.

Говорили с нижегородцами о снаряжении. Эта часть доклада меня радовала. Алябьев оказался толковым организатором и чем-то по включенности в военные дела напоминал мне больше Григория. Такой же дотошный и въедливый, только по характеру не угрюмый, а чуть подобострастный и жеманный. Улыбнется, слово скажет, думает — то или не то. Угодить хочет.

Но, человек толковый. Я не удивлюсь, что он некий черный кардинал в войске. Здоровяка, старика Репнина все уважают и побаиваются, а вот управлением чисто в снабженческом плане, в организации занимается скорее Алябьев.

Нижегородцы привезли нам пик, как выразился дьяк, на немецкий манер, доспехов, панцирей сотню, аркебуз, полтысячи, сотню тяжелых мушкетов, шапок бумажных, шапок железных. Порох и свинец не везли много. Уверены были, что в Москве-то найдется, а вот оружия да — постарались. За что им я выразил благодарность свою.

Предложил все проверить, переписать и зачислить в воинство, выдать тем, кому нужно. Ну а по оплате. Все же средневековые отношения у нас были далеко не благотворительные, поэтому по оплате обсудить с Григорием.

— Уверен, Андрей Семенович, ты с моим человеком, который снабжением занимается, общий язык найдешь. — Улыбнулся я ему. — Больно вы похожи.

— Это радостно звучит, Игорь Васильевич. Радостно.

Людей они привели мало, именно поэтому и взяли больше оружия, которое смогли накопить. А люди. Слишком большие расстояния на Волге, слишком быстро нужно собрать рать. Тех, кто был, и кого по пути прибрать можно было, мобилизовали. Конечно, дьяк выразился иначе, но в общих чертах — слово из моего словарного запаса отлично обрисовывало ситуацию.

Обсудили мы совместные действия, проведение военного совета на их территории и во всем Алябьев кивал и готов был обсуждать и договариваться. Кое-где упирался, приходилось разъяснять что да как. Но в общих чертах мы очень быстро нашли общий язык.

Остальные сидели, как воды в рот набрали. Бобров тоже молчал, хотя слушал в оба уха и изредка поддакивал.

Ну а парень, которого я на саблях еще под Воронежем одолел, широко глаза раскрыв, слушал. Еще бы. Тогда он бился с каким-то неведомым человеком, дворянином. А здесь оказалось, спустя два месяца, что этот поединщик его скоро царем на Земском Соборе станет.

— Что-то Репнина вашего нет. — Когда мы уже почти все обсудили, я несколько насупился. — Куда делся старик? Может поплохело ему?

— Ему? — Алябьев ухмыльнулся. — Господарь, он крепок, хоть уже пятый десяток разменял. Ты его с саблей на коне еще не видел. За лесовичками гонялся сам. Я ему потом… — Вздохнул дьяк. — Объяснял ему потом, что воевода сидеть должен и руководить. Авторитетом своим людей направлять. А он… Мы его чуть не потеряли тогда.

— Лихой старик.

— Да не говори, господарь. Твоя правда.

В коридоре раздались тяжелые шаги. Ввалился Репнин, дыша тяжело. Кафтан на нем был уже другой, доспеха не было. Улыбался и был весьма доволен собой. А за спиной я увидел Филарета Романова. Вроде бы будущий патриарх должен был оставаться в Москве.

— Филарет, доброго дня. Не ждал. — Улыбнулся я ему. — Ты же дела перенимаешь, науку от старика Гермогена.

Романов вздохнул. Видимо, взаимодействия с владыкой его тяготили. Поклонился мне.

— Здрав будь, господарь. Да, перенимаю. Но решил ехать в войско. Мы же перед отправлением должны освятить. На благое дело благословить. Владыка будет прямо перед отправлением. Когда скажешь, явится. Ну а я подготовлю все.

— Мудро.

Я прикинул что Романов, хитрец такой, авторитет свой таким образом решил повысить. Все же отсвечивать среди воинства — дело полезное. Здесь же по факту весь цвет Руси собрался. Юг, восток. Севера да, пока нет. Но там свои проблемы, там Лисовский лютует. Да и то, уверен, среди тех людей, что Москва на меня под Серпухов кинула были и с запада люди и с севера. Так что — всем известный человек будет.

Ну и хорошо. Мне патриарх нужен солидный, уважаемый. Пускай работает.

— Мы же с Филаретом в молодости, юности нашей… — Репнин обнял, сдавил будущего патриарха. — Когда он еще Федором Никитичем был. Ух мы с ним. Мы же друзья давние…

Будущий патриарх, хотя тоже был не из мелких, на фоне крепкого и массивного воеводы выглядел как-то вполне обычно и явно от столь активной радости старого товарища страдал. Хотя на лице его играла довольная ухмылка. Глаза блестели. Словно бы детство вспомнил, когда не было всего этого груза ответственности, когда Смута еще не началась и не предал Годунов семью его всю опале.

— Я же за дружбу эту… — Репнин продолжал басить, говорил громко. Уверен, даже на улице его слышали. — За друга своего снес немало. Но не жалею. Меня же в Уфу сослали. И кем! Третьим воеводой! Меня! Но потом ничего. Потом в Нижний пошел и там уж стране послужил. Но. — Он хлопнул Романова по плечу. — Но, не жалею. — Повернулся к нему. — Рад я, старый друг, как же рад.

Сам я стоял, смотрел, наблюдал за всем этим. Вроде бы проблема решалась сама собой.

— Филарет Никитич, помощь какая тебе нужна? — Проговорил спокойно.

— Да нет, Игорь Васильевич. Я наоборот. Я же к тебе, как представитель веры православной. В войско. — Он голову наклонил. — А как друга своего встретил, душой обрадовался. Божественное проявление меня сюда направило.

Ох, кривил душой будущий патриарх. Точно кривил. Он же знал, что Репнин будет здесь. В войске моем знали, кто нижегородцев ведет. Уверен, пришел полезное с приятным совместить. Все же дружба, которая с детства тянется, она крепка. И годы и расстояния редко ее сломить могут.

Так что эта встреча и мне радостна была.

Мы поговорили еще немного. Я выдал задачу Романову, как человеку церковному с ведьмой поговорить, что здесь сидит. Убедить ее рассказать про все дела Мстиславского прилюдно, под запись. Покаяться.

Он закивал.

Репнин, когда я ему предложил в его шатре совет военный провести, только рад был. Громогласно выпалил, что примет. И трон мне подготовит. Есть у него в обозе достойная вещица. Я попросил без изысков, на что получил выкрик:

— Да ты еще и скромен, господарь наш. Вот это диво! — Поклонился мне Репнин. — Все сделаю в лучшем виде, господарь. И угощения будут, и пир, и говорить будем о том, как ляхов проклятых гнать будем. Вот так вот их. — Он сдавил кулак, погрозил им. — Вот так всех, собак шипящих.

Проводил их, а сам направился наверх. Вместе с Романовым.

— Что, правда, ведьма? — С напряжением проговорил Филарет.

— Травница, как я понял. Варила зелья Мстиславскому. Он ими людей травил. Книги всякие… Неприятные. — Я сморщился, показывая свое отношение к сомнительной гадательной и прочей странной литературе. Понизил голос. — Я ее припугнул, она раскаялась вроде. Надо бы, чтобы она не только нам, узкому кругу все рассказала, а прилюдно. Может на лобном месте. Или во время Земского Собора. Чтобы собравшиеся знали, кто людей травил, кто повинен в смертях тех, кто за Русь стоял. И что Шуйского мы не просто так сместили, а потому, что также отравлен был его разум и тело и уже не в силах он был бремя власти нести.

— Умно. — Проговорил Романов. — Умно, господарь. Смотрю на тебя и диву даюсь.

Он повернул направо, а я двинулся к спальне самого бывшего хозяина дома, где обитала Феодосия.

Охрана, завидев меня, подтянулась, грудь выпятила колесом. Два бойца, незнакомых. Один отчеканил.

— Господарь, Игорь Васильевич. Охраняемая сегодня не выходила. Служанка поутру отхожее ведро вынесла, за завтраком сходила. Сама с ней пребывает.

— Чем они занимаются-то? — Спросил я. Странным казалось мне, что девушки сидят просто взаперти, без дела. Так и с ума сойти же можно.

— Служанка принесла вышивание. Сама охраняемая… — Он чуть замялся. — Сама охраняемая спускалась, осматривала книги. Мы не мешали ей. Забрала наверх несколько.

— Книги?

— Да, что у ведьмы той найдены были ее испугали. Но в самом доме-то бумаг много. Она взяла что-то.

— То писание святое было и… — Начал было второй. — И… про Рязань что-то. Мы же господарь, грамоте-то не обучены. Я так, несколько слов знаю. Вот и, когда смотрел, что несет… Мы же проверяем. Буквы знакомые. Рязань сложил. Бату там вроде бы было еще.

— Ясно. — Я постучал.

С той стороны засуетились, завозились. Послышались шаги. Дверь приоткрылась, и там показалась девичья мордашка. Веснушчатая такая, рыжая, волосы в косы заплетены, нос курносый, глаза хитрые. Этакая лиса.

— А ты кто? — Уставилась на меня. Но, видимо, через секунду до нее стало доходить, потому что на лицах охраны от этой фразы появилось некоторое удивление. Пискнула девчонка. — Ой. — Отпрянула и в пол поклонилась. Господарь, не признала, прощения прошу, господарь.

— Полно. — Я вошел, дверь прикрыл.

Комната немного изменилась с момента моего здесь последнего пребывания. Стала более уютной. Кровать была застелена, слева от нее на полу было обустроено еще одно спальное место, там видимо и спала служанка. Окно открыто, свет бил, освещая все пространство и предметы. Феодосия сидела на стуле вблизи проема, смотрела на меня. В руке держала книгу, аккуратно положенную на колени.

Вскочила, сделала шаг назад, уперлась в стену. Поклонилась.

— Господарь, Игорь Васильевич, чем я обязана твоему визиту.

— Феодосия Федоровна. — Я улыбнулся ей. — Я зашел спросить, как ты? Все ли хорошо?

— Да, господарь. — Она неумело улыбнулась. — Твоими стараниями моя жизнь стала… Стала по-настоящему радостной. Я могу делать почти все, что хочу. Я даже говорить могу сколько хочу. И про жизнь… Про людей… Узнала столько.

В глазах ее и на лице играло настоящее счастье, и это меня порадовало.

— И что же ты узнала? — Я бросил взгляд на служанку, замершую рядом…

— Про то, как хлеб растет, про скотину, которую люди пасут, про кур, что яйца несут и… Про воинов, что охраняют нас. Людей служилых. Да много чего. — Она глаза опустила. — Сказки про всяких людей добрых и не очень. — Взгляд упал на рыжую девушку, пытающуюся скрыться с глаз долой. Я ее видимо пугал. — Я могу говорить столько, сколько хочу. И я, я думаю, что стала по-настоящему счастлива.

Господь бог, как же ты жила, что обычная, да, достаточно комфортная, не поспоришь, но все же обычная жизнь, состоящая из разговоров и рутинных дел, сделала тебя счастливой.

— Не пугает тебя ничего боле? Не страшит?

— Как не страшит, господарь. — Она потупила взгляд. — Страшит, конечно.

— И что?

Она руками затеребила обложку книги, лицо покраснело. Чувства она свои совсем скрывать не умела. Наивное, невинное дитя, прошедшее через невероятные муки. Восемнадцать лет прожить в монастыре, а потом трястись на лошади через пол Руси, видеть голод, холод, боль и смерть.

— Страшит, что ты… Не приедешь. — Прошептала она.

Вот это поворот. Я признаться, даже опешил, а она продолжала.

— Страшит, что кто-то иной придет, зайдет в эту дверь и опять все повторится. Монастырь, кони эти, скачка, голод и боль. Смерть и кровь. — Она неровно задышала.

— Не могу обещать, что такого не будет. — Я вздохнул. Все же понимал, могу я погибнуть, может случиться все что угодно.

Она вскинула на меня свои глаза, вот-вот заплачет.

— Не могу, потому что одному господу ведомо, что и как дальше будет. Но, Феодосия Федоровна, я приложу все усилия, чтобы жизнь твоя и дальше оставалась для тебя… — Слово какое-то надо подобрать верное. — Чтобы жизнь твоя счастьем полнилась.

Она покраснела еще сильнее, глаза опустила.

— Спасибо тебе, господарь. Верю тебе. Но… но знаю, что на роду написано мне стать суженному женой. Хорошей. Меня к этому готовили, учили. И знаю, распорядишься ты скоро. Найдешь такого человека и… — Она всхлипнула. — И…

— Феодосия Федоровна. — А черт, она же наивный ребенок, а я старик в теле молодого юнца. Как мне в эти любовные игры-то играть. Мне же ее как-то спасти нужно, сберечь. Ладно, все потом. После войны, после Собора. — Феодосия, я вскорости уеду. И как вернусь, мы с тобой о судьбе твоей поговорим. Уверен, все в жизни твоей будет хорошо и ладно.

— Спасибо, Игорь Васильевич, спасибо тебе. — Она поклонилась неумело. — Я буду ждать твоего возвращения. Буду молиться за тебя.

Щеки ее пылали огнем, и я стал замечать, что ее аж трясет всю. Разговор давался тяжело. Она боялась, ей было невероятно страшно потерять то мимолетное счастье, эту текущую жизнь, потому что для нее это было по-настоящему невероятное приобретение.

— Феодосия Федоровна, у меня для тебя есть подарок.

Она вскинула глаза. Они были широко распахнутыми.

— Для меня… Что?

Неужели она слова-то такого не знает.

— Подарок.

— Я… Я… — Она совершенно растерялась. — Простите, Игорь Васильевич, но мне никто… Мне никогда… Я не знаю… Я…

Она прижалась к стене, и мне казалось, что вполне возможно, что от избытка чувств у нее сейчас может и обморок случиться. Уставился взглядом на служанку, мотнул головой. Та кивнула, метнулась к Феодосии, подхватила ее.

— Ну что ты, сударыня, что ты… Господарь счастлив, что у тебя все хорошо. Он решил тебя еще порадовать. Что ты. Прими, поблагодари. Это же ценный дар. — Шептала она ей на ухо. — Память о нем, когда его нет рядом. Смотреть будешь и вспоминать. Ждать. Ведь наша девичья доля такая, ждать.

Извлек из поясной сумки сверток, в котором хранилась брошка, положил на стол недалеко от двери.

— Феодосия Федоровна, как тебе получше станет, посмотри. — Улыбнулся. — Мне пора, дела.

Перевел взгляд на служанку, лицо строгим сделал.

— Не обмани ее, будь ей верным другом и помощником и… — Прищурился. — Воздастся тебе.

Рыжая, это я по глазам понял, все поняла. Кланяться начала. Благодарить.

Я бросил последний взгляд на Феодосию, та вся раскрасневшаяся тяжело дышала и смотрела то на меня, то на сверток на столе.

— Храни господь тебя, Игорь Васильевич. Я… Я молиться буду. В церковь пойду, не побоюсь. И там стоять буду. За тебя. — Она поклонилась мне опять неловко. — Возвращайся. Возвращайся, пожалуйста.

Последнее она уже шептала, словно наговор.

— Храни тебя господь. — Я перекрестился и вышел.

Уверен, Феодосия сейчас разревется. Пускай поплачет, это дело полезное порой. Особенно для девиц в ее возрасте и состоянии. Все же жизнь ее, считай в плену и рабстве, нелегкая была.

Спустился, махнул рукой своим телохранителям.

До военного совета было еще время, а меня ждал лагерь наемников и в особенности шведы. С ними надо было что-то решать.