Патриот. Смута. Том 11

Глава 7

Весь мой офицерский корпус замер, уставился на Гермогена. Казалось, пролети муха, слышно будет. Люди, что подле Чершенского, баламута этого сидели и то замолчали. Да и он сам как-то голову опустил. Качал ею, сокрушался.

Но тишина нарушилась быстро.

— Нет! — Выкрикнул патриарх надрывно. Умел человек с аудиторией работать, но старость брала свое. Мощная речь давалась с трудом и отнимала слишком много сил. Но, чувствовалось, что он закончит.

Черт, не помер бы. Это совсем дурной знак будет.

— Молился я! Господа спрашивал. Как же так⁈ Как же возможно? И! Ниспослал он мне откровение! — Перевел дух. Видел я, что бледнеет Гермоген. Кулаки сжимает, в стол упирается, держится из последних сил. Всю душу вкладывал, и это отнимало много сил. — Четвертый всадник пал! Игорь Васильевич сломил его. Он сам, дланью своей, в храме святом! Отправил в ад! Того, кто стоял за всем, кто в тенях прятался. Скрывался, как коварная старуха с косой, что за всеми нами живыми придет. В свой час. А он служил ей. Злодей! Он к каждому подходил, речи сладкие говорил. А сам капал яд в пищу и воду. — Перевел дух и выкрикнул громко имя. — Мстиславский! Это Смерть! Он четвертый всадник! — Гермоген резко повернулся ко мне. — Игорь Васильевич! Собор мы соберем! И на царство! Верю я в это! Он тебя выберет! Всем мы, всем миром! Таково мое слово.

— Отец. — Проговорил я холодно. Покачал головой.

М-да. Даже если патриарха я убедил, то считай решено дело. А так не хотелось. Какой царь? Я боец, организатор, но все эти бумаги, все эти застолья и сидение с боярами. Да я их и не знаю-то. Ни родов всех, ни фамилий. Я даже молиться-то нормально не умею. Библию не читал!

Как я могу царем быть и как венчаться-то.

Вот черт. Но… Если уж так, если сам патриарх. Может, и правда… Петр тоже набожностью-то особо не отличался никогда. Больше руками мастерил сам и организовывал. Людей на дело поднимал. В каждую работу сам вникал. И ничего — справился. А у меня опыт за плечами-то побольше будет. Как никак десятки лет жизни, службы, работы. Все на благо родины тогда делал, да и сейчас, все эти месяцы. Эх. Правда, хоть в божественное провидение верь. Как я здесь оказался и почему? Чей это эксперимент по изменению прошлого?

А… Плевать. Ляхов бить надо. А там — Собор, так Собор. Выберут — венчаюсь.

Гермоген тем временем продолжил, набравшись сил после короткой паузы.

— Нельзя нам, православным, без Собора! Никак нельзя! — Владыка размашисто перекрестился, продолжая поддерживать себя левой рукой, упершейся в столешницу. — Все увидеть должны, что есть на Руси истинный Царь! Достойнейший из достойных! А ты! Игорь Васильевич, такой!

Он вновь набрал побольше воздуха, обратился уже ко всему офицерскому корпусу.

— Этот человек! Господарь ваш! От самого Рюрика корни свои ведет! Слышите все! Все войско христолюбивое! И другим, рядовым воинам донесите, кого нет здесь. Всей Руси скажите! И по другим странам пусть ведают! Игорь Васильевич! Что зовется Даниловым. Он, Рюрикович! — Старик понизил голос, дышал тяжело, фразы эти дались ему с трудом. — Он… Он… Правнук Василия Третьего… Я… Я все сказал. Это мое слово! И это! Правда!

Перекрестился вновь владыка. На этот раз единожды. Казалось, постарел он еще сильнее. Тяжело ему далось это представление. Поклонился мне. Проговорил уже почти шепотом.

— Венчать тебя на царство сам желаю. — Последнее, что сказал. — Одного у господа прошу, дожить бы. Дожить до Собора.

С этими словами он сел и сжался, тяжело дыша.

Миг тишины после слов его взорвал настоящий гул голосов. Покатился он опять же с самого конца стола. От простых сотников, бывших атаманов. Подхватывали кубки они, поднимались с лавок. Кричали славные речи, здравницы поднимали.

Из самого ближнего круга первым встал Григорий. Тяжело, устало. Улыбнулся на удивление радостно, чашу свою поднял, проговорил тихо. Так, что только я услышал.

— Сказал бы кто мне до талого снега, что пировать подле царя буду, как человек его близкий. — Он головой мотнул. — Не поверил бы. По шее дал за насмешку такую.

Поднимались следом и Ляпунов и Чершенский и по левую руку бояре. Последними поддержали здравницы Воротынский, Голицын и Шереметев. Первый совсем недавно влился в мое воинство, а два этих боярина еще до конца и не вступили, если так посудить. Клятвы с них я не брал пока никакой. Говорил только о Земском Соборе.

Когда общее офицерское ликование завершилось, хлопнул я в ладоши и вносить начали кушанья. Стол из почти пустого, где стояли только напитки и закуски к ним в виде всяческих солений и хлеба, который для русского человека — всегда всему голова, быстро наполнился и мясом, и рыбой и какими-то еще блюдами и угощениями.

Офицерский корпус мой навалился на пищу, а я смотрел на них, и радостно на душе было. Такое дело сделали. В Москве все мы. Собор Земский собирается. Только… Ляха бить еще надо.

Поднялся опять балагур Чершенский, Василий.

Посмотрел я на него пристально, но на этот раз выглядел он неказисто несколько растеряно.

— Игорь Васильевич! Господарь мой. Наш! Я, казак Васька… — Он махнул головой. — Дурак я. Слышите все! Люди православные. Пред всеми повиниться хочу. При господаре нашем! На кого? На владыку, старика, голос поднял. Злость задумал. — Он поклонился в пол. — Прости меня господарь! Прости и ты, владыка! — Он вновь поклонился. — Скажи, что хочешь сделаю, чтобы зло сотворенное искупить. Живота не пощажу! Дурак я. Как есть дурак!

Я посмотрел на Гермогена. Тот был бледен, но кивнул мне, поднялся.

— Казак Василий. Рад я, что писание ты читал. Немного среди нас людей, которые грамоте-то обучены. — Проговорил патриарх. — Господарь простит, и я тебя прощаю. Служи, казак! Служи и так же яростно, как мне противился, без врагов веры православной.

— Спасибо, отец! Спасибо! — Он вновь поклонился. Сел.

Я надеялся, что на этом вся эта чудаковатость завершится и больше чудить этот человек не будет.

Ели, пили мои близкие бойцы. Насыщались.

И в какой-то миг с середины стола поднялся один из молодых детей боярских. Тех, что еще под Серпуховом ко мне перешли. Сотника в лицо я не знал. Значит, из новых.

— Господарь. — поклонился он мне. — Дозволь песней тебя и людей порадовать.

— Давай.

Он откашлялся и затянул.

— А съезжались князи-бояре ко Москве

Трубецкой князь, Воротынской и многие

И между собою слово говорили они.

А говорили слово, да радовалися:

'Высоко сокол поднялся

Выше туч и выше ворона, что ополчилося

И с небес как молния, он стрелою пал

И сразил он черного во единый миг'

И с победою, трубный гул ревел

Солнце яркое вышло из-за туч

Осветило радостно, мать сыру землю. *

*За основу взят Плач о Скопине-Шуйском. Русские исторические песни. Хрестоматия. Адаптировано, доработано, переложено под реалии текущего сюжета.

Несколько в непривычной форме песня, конечно, была. Но, ее поддержали воины дружным позитивным гулом.

Но, пир пиром, а дела делать надо. Благо все самые важные люди подле сидят. Пока шум и гам там, вдали стола, здесь можно уже кое-что решить. Поговорить, раздать указания, услышать мнения людей опытных и в руководстве войсками поднаторевших.

Я поднялся, нужно было сказать еще кое-что важное. Четко обозначить для всех, то, что дальше делать будем.

Народ притих.

— Собратья! Войско христолюбивое! Не все мы еще здесь. Сотоварищи наши еще в дороге. Часть людей, после боя под Серпуховом от ран лечатся. Но! Москва наша! — Поднял кубок. — Москва наша, но Смуте еще конца пока нет. Как соберемся все! Двинем на Смоленск. Жигмонта с ляхами и рыцарями латинскими с земли Русской гнать!

Осмотрел их посуровевшие лица. Уверен, каждый из них был готов хоть сейчас двинуться в поход. Передохнуть ночь и выступать.

— Весть добрая у меня! — Уверен про нее уже слухи ходили, но сказать я должен был им это сам. — Нижегородцы! Славные воины с Волги идут к нам на помощь.

Народ загудел, это была добрая весть, кивали они и радостно на сердцах их становилось.

— Как воинство придет, все соберется! В Филях пред войском всем поклянусь я и с вас клятву новую возьму! Не могу я без этого. Потому что Собором еще не сказано, что венчаться мне царем. Поэтому! Клятвой обменяемся, что ляха бить будем! Не жалея живота своего. Чтобы земля Русская от него свободна была. Это мое слово. А слово мое крепко! Ура!

— Ура! — Загудели люди.

Когда шум поутих я добавил.

— Отдыхайте, собратья. Ешьте, пейте. Но завтра служба. Лях! Лях, противник сложный, страшный. На бога мы надеемся, но самим оплошать нельзя. Готовыми быть надо. Потому что уверен, идет на нас уже воевода Жолкевский с войсками. А там… Рыцарей шляхетских, крылатых гусар много. Самых лучших, самых опытных. — Перекрестился. — Но с божией помощью, к вящей славе нашей. Одолеем!

— Одолеем! Господарь! Слава! Слава Господарю!

На этом я высказал в массы самое важное. Кивнул, сел.

Ближние люди уже успели поесть и смотрели на меня. Понимали, что не просто так я их подле себя посадил.

Первым был Гермоген. Обратился к нему, утомленному и осунувшемуся, но стоически сидевшему по правую руку и не думающему об отдыхе.

— Отец. Три вопроса у меня к тебе. Первый. Подумай, как за время, пока мы здесь будем, все войско мое в соборе твоем службу отстояло. Хотя бы по разу. Для людей важно это. Дух боевой поднимется. Врага в два раза лучше бить начнут и стоять будут лучше под стрелами и пулями. А дело тяжелое нам предстоит. Ляхов бить, это рисковое дело.

— Сделаю сын мой. — Проговорил он с усталой улыбкой. — Войско твое христолюбивое, все благословлю.

— Добро. С Шуйским что делать будем?

— Сын божий Василий постриг примет завтра утром. Болен он. Тяжело ему. Может и болезнь усилиться. Чтобы грехи тяжкие его хоть как-то облегчить, ускорю. — Он закивал. — Не беспокойся, Игорь Васильевич. Думал я. И слова, что сказал при всех, от сердца и души идут.

Я кивнул, перешел к самому сложному и краеугольному.

— В будущее смотрю я, отец. Недобро прозвучит это, но… Лета твои большие…

— Все понимаю, Игорь Васильевич. Все… — Он повернулся к Филарету, что сидел от него через князя Трубецкого. Глянул, вздохнул. Перевел обратно взгляд. — Говорил ты мне про него. Про Романова. Думал я. Толковый человек, хоть в прошлом и… Но кто старое помянет. Поговорю с твоего позволения. Готовить начну.

Уверен я был, что Филарет слышал все это, но вида не подавал. Он о чем-то тихо говорил с Воротынским. К диалогу прислушивались и Голицын, и Шереметев.

— Спасибо, отец.

— Тебе спасибо, Игорь Васильевич. — Покачал он головой добавил тихо, чтобы только я слышал. — Кто бы мог подумать, юноша, двадцати лет от роду еще нет, а меня старика… Меня старика учить уму, разуму будет и так, что сам я. Сам… Пойму, что прав он.

— Спасибо отец, за слова добрые. — Кивнул ему, повернулся к Григорию.

Тот ждал, насупился, уставился в миску, что подле него стояла. Понимал, что сейчас я навалю на него гору задач. А у него и так своих, уже выданных дел много.

— Григорий Неуступыч, дел организационных очень и очень много.

Он поднял взгляд на меня, вздохнул.

— Думал ли я, что в самой Москве, Игорь Васильевич, собрат мой, придется мне… Даже не знаю, как сказать. Это же не просто служба. Это…

— Дело тяжелое на тебе. Хочу поручить проверить и наладить работу всех приказов.

— Всех? — На лице его я увидел настоящую панику. — Игорь Васильевич, господарь, да как же…

— Я же не говорю влезать в их работу. Наладить. С людьми поговорить, проверить всех. Пока я здесь, пока войско готовится собирается, вместе будем. Нам же не просто ляхов победить надо. Надо понять, сколько урона Смута нам нанесла. Что сделать надо, чтобы все это хотя бы к прошлому состоянию, к времени Федора Ивановича вернуть.

— Игорь Васильевич. Никак не смогу я. Кто я? — Он уставился на меня. — Я же подьячий простой. И откуда? С Воронежа, с Дона, с Поля. — Замотал головой. — Да меня слушать-то кто будет? Да на смех поднимут. Одно дело в войске, а другое… Здесь же бояре, князья родовитые. А я… Нет.

— Ты мой человек. Смута она так все повернула, Григорий Неуступыч, так изменила, что теперь даже холоп шляхтянку в жены взять может. Коли сложится и бог даст. — Я улыбнулся. — Ты человек самый мне доверенный. Как Яков в себя придет. Как и говорили мы, сделаем из сотни самой верной — людей лично преданных.

— Опричниной пахнет, Игорь Васильевич.

— Так-то оно так. Да только. Сам посуди. Отравители, разбойники по городам и весям, самозванцы. И. Даже здесь в Москве люди, которые им сочувствуют.

Он вздохнул тяжело.

— Боюсь, я. Боюсь не оправдать такой ответственности, Игорь Васильевич.

— А ты не бойся.

— Сам то в цари не хочешь… — Он осекся, дернулся, голову отвернул. — Дурак я. Сморозил. Не гневись.

Но в словах его истина была. Не хотел. А почему? Неужели боялся ответственности? Нет. Не справлюсь? Вроде бы до этого ладилось все. Только для меня, человека из другого времени, царствование чем-то сакральным было. И история — нерушимой. Как это — не имеет история сослагательных наклонений. А здесь и сейчас, так вышло, что имеет и моей рукой эти отклонения и изменения вершатся.

А раз так, то. Если народ Руси всей скажет — бери, придется брать и менять. А менять то много чего надо. Только вот ненависть появится. Когда ломать устои начну. Одна надежда на то, что Смута изменила в людском сознании многое. Показала, что традиции, это еще не все, что для победы и жизни благой нужно. А еще и наука разная.

Посмотрел я задумчиво на Григория, проговорил после раздумий коротких.

— Все ты верно говоришь. Только… Коли надо, стану. И тебе… Потому-то нет у меня другого такого человека доверенного. Некому больше.

— Да как нету. — Он махнул рукой, чуть не задев Чешренского. Тот дернулся, поглядел на нас с удивлением.

— Да вот так. Жду утром с первыми петухами. Скажешь, что хочешь за работу свою и начнем поначалу вместе, а потом, как уйду к Смоленску, продолжишь.

— Хочу? — Лицо подьячего стало несколько удивленным. — Игорь Васильевич. Я домой хочу. Жена у меня там и дети…

А я и не знал, что у собрата моего семья есть. Оно может и у Пантелея, и у Якова. Вот дела. Как же мало я знаю о них. Служба все это затмила. Стремление дойти до Москвы, несмотря ни на что.

— Нуждаться ни в чем будут. — Улыбнулся я ему. — На кого еще положиться. Если ты такой же, как я. От такой власти отказываешься, как патриарх сказал, значит достоин ее.

— Ох… Игорь Васильевич. — Он тяжело вдохнул, глаза опустил.

— Утром жду.

— Служу тебе, господарь. — Смирился тот.

После короткого разговора со своим верным снабженцем и администратором обратился я уже ко всему полковничьему корпусу: бояре самые близкие, атаманы бывшие казацкие. Те, кто полки и тысячи водил и кто в Москве меня встретил.

— Собратья. У кого какие мысли по поводу ляхов имеются? Кто что скажет?

Молчали все, переглядывались. Не желал никто говорить первым.

— Ладно. Сам начну. И не только про ляхов. Первое. У нас окрест Москвы разбойники лютуют, так?

— Есть такое. — Проговорил со вздохом тяжелым Василий Васильевич Голицын. — Силы-то к Смоленску ушли. Управы на эти отряды нет никакой.

— За десять дней управиться надо.

— А как? — Пожал плечами Шереметев. — Как, господарь. Это же их поймать надо. А они, гады, конные все. Лисовчики. Вот тут они у меня все уже.

Он ребром ладони до горла коснулся

— Лисовчики… — Я из истории знал, что главный над ними сущий упырь. Сломать его надо, переломить ход всей этой бандитской деятельности. Казнить.

— Они самые. Лисовский, пан чертов, говорят с самим дьяволом сделку заключил. Житья нет.

— Беда. А у нас еще от Смоленска Жолкевский идет. С ним что делать? Какие мысли? — Хотел я их выслушать. У меня то кое-какие соображения были. По факту — что-то вроде генерального сражения. Только с подготовкой и организацией не как у Клушино, а… Должно иначе выйти.

Василий Васильевич Голицын кашлянул, привлекая внимание.

— Господарь, Игорь Васильевич. — Он вновь кашлянул. — Есть мыслишка одна.

— Излагай.

Краем глаза я приметил, что в этот момент как-то засуетились слуги. Перешептываться начали, поглядывать на меня. И один из них двинулся к Пантелею, что застыл за моей спиной.

— Излагай. — Повторил.

— Если мы приманим Жолкевского к Москве. Сообщим, что рыцари власть здесь взяли и готовы ее передать. Ну а здесь на улицах, в Земляном городе его и зажмем.

Мысль в целом годная. Наполеону-то мы Москву сдавали. Да и вообще, Москва не Россия. Смотрел я на старого боярина, обдумывал его слова. Но тут прогудел мой богатырь, выслушавший шепот слуги.

— Господарь, там в кремле, к хоромам царским, слуга говорит… Там люди прибыли к тебе. Городские. Говорят ты их к вечеру звал говорить.

Черт. Уже пришли. Я думал здесь закончу и с ними встречусь. Представители московских слобод далеко не последние люди. С ними надо контакт налаживать.

— Много их? Может, сюда.

— Да вот тут… Слуга.

Пред моими глазами появился согбенный слуга, поклонился, доложил.

— Го… Господарь. Там на площади, на Соборной. Там люд Московский к тебе.

— Много?

— Да… Человек с сотню, может больше. — Он пожал плечами. — Куда прикажешь их… Как распорядиться.

Сто! Человек! Я-то думал их будет от силы пятеро, ну может семеро. Видимо, нужно как-то встречу провести. Выйти к людям. Но здесь же пир… как разорваться на две части-то? Вот она доля управленца — нужно быть везде. А ты только один, и у тебя двадцать четыре часа в сутках и хочется иногда спать и есть.