Патриот. Смута. Том 11

Глава 8

В зале было шумно. Офицерский мой корпус активно обсуждал мои слова, говорил о ситуации, о том, как на ляхов идти и что делать. Полковники, самые влиятельные люди сидели, переглядывались. Тоже говорили, но видно было, что боярство все же не очень-то на равных относится и к Григорию, и к Чершенскому. Да и Ляпунов, это чувствовалось, хоть и был в дружбе с Трубецким и Романовым, иными представителями самого верха русской знати, принят в свое общество не был. Пока.

А здесь у меня вообще простые горожане ждут, просят явиться, выйти.

Я взглянул на слугу:

— Троих. Не больше. Приглашай сюда.

Тот закивал понимающе, понесся распоряжения выдавать.

Ну а я вернулся к обсуждению того, что же делать с Жолкевским.

— Василий Васильевич. — Тот ждал ответа, как и другие полковники. — Мысль годная, но. Но. — Я мотнул головой. — Пока он идти будет, пожжет и разорит немало. Второе. Нам Смоленск отбить надо, освободить. Воевода Шеин, верю, что упертый человек, стойкий, только когда пороха нет, биться очень тяжело. А когда еды — то помрут все там и толку что? А у нас здесь сила собирается. Ляхи сами себе медвежью услугу оказали, разделились. Жигмонт сидит, Жолкевский на нас идет. Думаю, навстречу ему идти надо. Опять же, там силы наши. Да и шведы есть. Они же враги ляхов. Горн с отрядами туда ушел.

Бояре переглянулись.

— Господарь. — Подал голос Трубецкой. — Ляхи, лыцари славные. Богатые. А мы… Поиздержались мы. Смута нас в край доконала. Боярская конница не чета их крылатым гусарам. Как не крути. — Он вздохнул. — Не убоимся врага мы, и не хочу винить никого и срамить. Но сметут. Видел я такое. Видел, как царские войска сметались малыми силами этих шляхтичей. Еще когда Димитрию… Вору служил. Тогда-то они за нас были. Хоть и малым числом. А у Жолкевского их. В разы больше. Хоругви, полки.

— Кто еще так же думает? — Холодно проговорил я. — Кто считает, что рисковать Москвой надо?

Григорий молчал, плечами пожимал. Его дело все больше было административное и управленческое. От военного я насколько мог, убирал его. Такого человека терять никак нельзя. Ценнейший кадр.

Чершенский кривился, видно было, что тяжело казаку принимать слабость свою.

Бояре и Ляпунов головы склоняли, но говорили, что согласны. Получается — почти все так мыслят.

Поднялся я:

— Собратья мои! Сотники верные! Кто считает, что ляха в поле не разбить нам?

Люди затихли. Вроде бы совсем недавний гомон и боевое настроение как-то поубавилось враз.

— Кто думает, что против строя шляхтичей латных не выстоим мы?

Молчали все. Я смотрел на одного, на другого. Те только глаза опускали.

— Вижу! Понимаете вы! Ляха бить, дело опасное! Это хорошо! — Я улыбнулся. — Это славно! Собратья! Ляха в поле бить будем!

Народ загудел.

С одной стороны слышались воодушевляющие крики, что да, надо бы показать им. Нужно сделать это и ткнуть рожей польскую гадину в грязь. Но многие головой качали. Понимали, что шансов-то при прямом бое считай нет. Шляхта она всегда конным ударом сильна была. У них даже казацкие хоругви, не говоря уже о гусарах, лучше наших войск. В самом наилучшем случае мои бронированные сотни, которых-то не так уж и много, смогут конкурировать именно с казацкими отрядами. Ну а легкие рейтары мои с пятигорскими хоругвиями. Гусар крыть нечем, от слова совсем, но. Но!

— Собратья! — Поднял я руку. — Собратья! — Призывал их к тишине. — Собратья! — В третий раз сказал и остановилось гудение наконец-то. — Лях того и ждет. Он тоже понимает, что не сможем мы ему на равных противостоять. И в этом наша сила. Он-то думает, легко нас взять, ну а мы… Мы хитростью возьмем.

— Хитростью… Хитростью…

— Пируйте! Сегодня! А завтра готовиться будем.

Я вновь сел, уже к полковникам обратился.

— Вы поймите, собратья. Лях верит, что сломать нас ему раз плюнуть. Действовать будет агрессивно и нагло, и этим надо воспользоваться. Иначе, а как мы их бить будем под Смоленском? Придем, а там сотни этих гусар. И что? Жигмонта с его войском в столицу заманить можно только если Смоленск падет. А взять его обратно, это сколько сил?

— Так-то оно так. Господарь. — Проговорил Ляпунов. — Верю тебе, хитрый ты и мудрый полководец. Но паны… Паны, они опасные враги. Малое число бить еще ладно. А как полтысячи их там будет или вообще. Тысяча? Да одна хоругва на поле этих чертей крылатых такое делает, что… — Он перекрестился. — А здесь если десять хоругвей?

— А вот здесь важно. Собратья! Важно понять, сколько осталось у Жигмонта и сколько повел с собой Жолкевский. — Перевел взгляд на Трубецкого. — Дмитрий Тимофеевич. Такие люди как Сапега, Ружинский, Заруцкий. Они, поняв, что Москва наша и что Матвей Веревкин тоже у нас, как себя поведут? За Жигмонта встанут или за нас? Что думаешь?

Он нахмурился. Другие полковники на него уставились.

— Думаю… Игорь Васильевич. Думаю… — Он погладил бороду.

В этот момент ко мне подбежал опять слуга, поклонился, прошептал.

— Господарь. Здесь они, прикажешь приглашать?

— Дмитрий Тимофеевич, ты пока думай, дело-то не простое, но очень важное. От твоих знаний здесь многое может зависеть. А мы пока гостей встретим.

Князь кивнул. Полковники мои слегка удивились. А я приказ отдал

— Зови.

Он умчался, двери распахнулись через несколько секунд и оттуда в зал вошли трое человек.

Одеты они были богато. Кафтаны, расшитые серебром, пуговицы с позолотой, шапки… Черт, я никогда не понимал, как в такую жарищу можно носить бобровые или песцовые шапки. Это же тепловой удар получить можно. Сапоги блестят в свете свечей. Все крепкие, сытые такие, поджарые.

Выглядели они волнительно. Неловко им было, особенно при виде такого скопления служилых людей. Все же — торговцы, а это, я уверен, были именно они, малость тушевались в присутствии такого количества бояр, князей и просто сотников. Разного подхода к жизни люди и с разными мыслями и идеями.

— Здрав будь, го… господарь… — Поклонился, рукой коснувшись пола первый. Двое других действовали также, но молча. — Игорь Васильевич, милости твоей, как и просил ты нас явиться от всей Москвы, так и пришли мы…

Говорил как-то непривычно. Пытался речь ставить по старомодному, возвышенно.

— Рабы господа нашего и твои люди верные, московским людом выбранные. Кирилл Скоробовицкий, Булгак Милованов, Ждан Шипов. — Когда он имена называл, именуемый кланялся еще раз.

— С чем пожаловали?

— Видим мы, господарь, что занят ты. — Говоривший вновь поклонился. — Дела наши малые. Мы горожанами всеми, всем народом московским решили отплатить тебе добром за добро. — Вновь поклон. — Всей Москвою собрали мы… Кто сколько мог сложились… Ведь от огня ты нас спас. От разорения. Казаки твои и люди служилые, не щадя живота. — Он перекрестился, вновь поклонился. — В огонь бросались. Детишек малых вытаскивали. Женщин да стариков прикрывали. Тушили. Спасали добро и людей. Оберегли от участи страшной и разорения полного. — Он вновь отбил поклон и те, что двое за ним стояли, как болванчики повторили.

Видно было, что потеет он, нервничает. Не очень понимает с кем говорит. То ли царь, то ли зам царя, то ли просто воевода. Но подле него столько бояр сидит, а он — то есть я, во главе стола. И как вести себя. То ли на колени падать, то ли и так сойдет.

— Воинство твое… — Продолжал Скоробовицкий. — Взявши стольный град, разорению нас не придало. Грабежей и насилия не было. Боялись мы и думали недоброе. — Он вновь перекрестился, поклонился. — Прости нас за мысли недобрые. Прости, Игорь Васильевич, дураков.

Здесь он на колени все же пал. Выглядело это несколько наигранно, но все же, как это говорится — прогнулся так прогнулся. Сопровождающие последовали его примеру.

— Прости нас! Прости! — Заголосили уже все втроем.

— Тихо. — Я поднялся, отодвинул кресло, повернулся к ним. — Встаньте. Прощать вас не за что. Боялись вы за себя и близких, за добро. Бояться, это нормально. А у страха глаза велики. Пожар тушить, а как иначе-то? Москва — центр Руси. Если сгорит, то силы у нас поубавится. А сила нам сейчас ой как нужна. Верно? Собратья. — Я посмотрел на офицерский свой корпус.

Те все больше поворачивались, усаживались так, чтобы видно им было этих троих пришедших. Загудели одобрительно. Что мол, от всего сердца и от души работу делали и спасали. И коли надо будет, Москву отстоят в бою против супостата любого.

— Там, у Московской компании, людей много было. Рад я, что столько москвичей пришли поклониться мне. Спасибо сказать. Рад, что и вы явились. Только не пойму, а чего говорят мне, что вас там толпа целая? С чем пришли-то?

Вставать они пока что не собирались. Замерли согбенно, что вызывало у меня некоторое удивление. Ну не привык я к такому обращению. Если царем выберут и вот так мне все кланяться будут, то это же… Это же сколько времени на всякое чинопочитание уходит. По делу и толково надо, а не вот это вот в три погибели согнувшись, о каких-то небесных пирожках отстраненно говорить. У царя или… черт… зама его — времени-то мало, а дел вагон. Если каждого поднимать с колен и говорить более или менее разумно, то и десяти жизней не хватит.

— Мы… — Кирилл, стоя на коленях, голову поднял и заговорил после краткой паузы. — Мы, господарь, пришли тебе добром за добро воздать. Дары там. Чем смогли… — Он вновь поклонился, распрямился. — Мы так подумали. Многое бы, коли не ты, не люди твои, многое бы погибло. И отдать хоть часть этого на дело благое, тебе и людям твоим. Это же благодать настоящая.

Ого. Вот это, как говорят — подгон.

То есть там, у ворот люди и не только они, но и какие-то еще дары.

— Уважь, господарь. — Вновь поклонился в пол Кирилл. — Прими. Не откажи.

Я посмотрел на Григория, на офицеров своих всех. Те выглядели заинтересованными. Казалось, в глазах их поблескивает живой интерес к происходящему.

— Хорошо. Встаньте, хватит пол-то кафтанами дорогими протирать. Не дело это.

Но представители народа московского как сидели согбенно, так и продолжали.

— Ну что, народ мой служилый. Войско христолюбивое, пойдем, глянем, что же нам москвичи в дар принесли.

Бойцы поднимались. Все ждали, что я двинусь первым.

— Идем. — Я махнул рукой тем, кто сидел подле меня. — Поглядим.

Раболепные торговцы разогнулись, пропускали нас вперед и смешались с сотниками. Вся процессия двинулась к выходу. И через минуту, в последних лучах заходящего солнца, пред нами предстали те самые сто человек и несколько возов. Я махнул рукой, мол смотрите бойцы мои, а сам встал на крыльце, пропуская служилых людей.

Московское посольство, иначе назвать всех собравшихся было нельзя, кланялось. Некоторые падали ниц, на колени. Через мгновения им начинали следовать остальные, и в итоге за несколько секунд все пришедшие уже касались лбами московской брусчатки.

Да что же это творится-то?

— Люди московские! Спасибо за дары! Встаньте! Не следует к земле-то так гнуться!

Некоторые, видимо самые успешные и почитаемые, торговцы поднимались, встречали бояр и сотников, что вышли к ним, кланялись. Но большинство так и продолжало стоять на коленях согнувшись.

Что же со всем этим раболепием-то делать?

— Господарь. — Прогудел застывший за спиной Пантелей. — Здесь говорить просят… Молят…

Я повернулся. Все те же трое замерли подле, глаза в пол, плечи ссутулены, позы подобострастные.

— Чего хотели, люди торговые?

— Любы ли тебе, го… господарь дары наши? Чего сам не спустишься, не глянешь? Неужто прогневали мы тебя?

— Любы. — Черт, я так от них и манеру речи эту высокопарную перейму. — Любы, люди московские. Все на благо пойдет. Войску христолюбивому, чтобы ляха с земли гнать.

Они кланяться начали. Благо, что в ноги не падали, уже прогресс.

— Скажите, люди торговые. — Идея возникла в голове сама собой. Раз торг они ведут, то знают же много всего. Кто с кем и зачем. Кто кому деньги передает, кто оплачивает. — Скажите, а купцов, что ляхам благоволят, в Москве нет?

Кирилл Скоробовицкий сделал шаг вперед, вновь поклонился.

— Господарь, не смели мы говорить о бедах наших и делах. Но если желаешь…

— Желаю. Давай, излагай. Вижу ты человек уважаемый, раз тебя и сотоварищей твоих выбрали ко мне идти.

— Да, уважение имею, господарь… — Он вновь поклонился.

— Говори.

— Был такой у нас Андронов, Фёдор Иванович. И человек десять с ним плотно работавших. Вот. Он и утек по зиме к Жигмонту под Смоленск.

— А чего утек, сидел бы торговал? — Торговцы же они хоть и влияют на политику, но чтобы сбежать, это надо было же сотворить что-то.

— Шуйскому он… Государь наш прошлый… — Торговец мялся. — Василий денег собирал. На войско. На шведов. Чтобы их, латинян проклятых… — Он перекрестился. — Ну и Андронов и те, кто с ним в деле были, уплатили мало. Укрыли. Разгневался Шуйский.

— Сбежал, значит. А дело его здесь осталось?

— Дело-то он еще с людьми вел. — Излагал торговец. — Грамотин, Иван Тарасьевич, думный дьяк, что перебегал от одного к другому, то за колдуна этого… — Говоривший перекрестился. — То за Шуйского. Но тот его выслал, что не по нраву стало. И он утек. Он в посольский приказ метил. Работать там даже пытался, но прогневал Василия. Бежал.

Посольский приказ. А не он ли те письма для меня, прошлого меня писал?

— Еще дела у него были с перетекшим к Жигмонту Князем Василием Михайловичем Мосальским и Салтыковым, которого Кривым кличут.

О, так этот еще не казнен вроде, сидит у меня в поместье Мстиславского, здесь рядом. Если нужно, можно будет и расспросить, что да как.

— Спасибо тебе, Кирилл. Дело важное поведал. Кривого-то мы словили. А остальные пока что к Жигмонту ушли, как ты и говоришь. Но знать буду

— Так, мы завсегда готовы. — Купец поклонился. — Мы завсегда.

— А что еще беспокоит тебя и купечество? В чем беды-то?

Он робко, раболепно взгляд поднял. Вздохнул.

— Господарь, да… — собрался с силами. Все же сказанное это могло в корне изменить ситуацию. А раз такая возможность есть, торгаш ее никогда не упустит.

Уверен я, пришли они сюда, чтобы соломки подстелить. Не только отблагодарить, хотя и от души, что вполне возможно. Но и себя показать, а если удастся преференций каких выбить. А мне все это тоже ведь полезно. Бизнес — это деньги. Служилые люди, это хорошо. Только без серебра нет пороха и оружия. А без всего этого. Как воевать? Да и — Смута кончится, интервентов выгоним. Именно с этими людьми мне страну поднимать. Опираться на торговые возможности и капиталы. А им риск. Войти, так сказать, в положительные отношения со мной. Видимо, выбрали между Жигмонтом и Игорем второго, меня то есть.

Торговец с силами собрался, заговорил, аккуратно подбирая слова.

— Смута бед много принесла, Игорь Васильевич. Тебе ли, господарь, не знать. Ты же сам с юга шел, все видел. На севере не лучше. На севере Лисовский и Просовецкий, а еще многие лихие люди бегают, жгут, секут. Как торговлю вести. — Он сокрушенно головой качнул. — Чтобы торговлю вести, безопасные дороги и реки нужны.

— Это понятно. С этим работаю. — Я улыбнулся ему, но, видимо слова мои были восприняты не совсем так, как я хотел.

— Не гневись, господарь. — Он поклонился в пол. — Видим мы все, что добр ты и милостив. Поэтому и все что можем, сделаем. Чтобы только порядок был. Чтобы не грабили и не жгли… А еще…

Он замолчал, ссутулился весь.

— Чего?

— У Англичан-то беспошлинная торговля. — Начал он. — Шуйский… Шуйский, говорят, хотел, чтобы и у Голландцев, и у Шведов тоже такая была. А как же мы-то? Мы же свои, русские.

— Знаю беду эту. — Я покачал головой. — Знаю. Но и торговать с иностранцами тоже надо. У нас же пока нет ничего. Мало сукна, мало того, что в Европе делается. Мануфактуры есть?

Удочку я закинул, Кирилл же головой только затряс.

— Да мы… Коли нам дашь такую возможность. Мы всеми силами.

— Хорошо. Коли так, то как вернусь от Смоленска, говорить будем. А пока, если мысли есть какие. Излагай на бумаге и во-о-он. — Указал ему рукой на Григория, осматривающего вместе со всеми подводы. — Григорий Неуступыч Тарарыков. Моя правая рука в делах всех этих торговых и по снабжению.

Скоробовицкий закивал.

— Мы да, мы все сделаем. Все будет. Мы же это. Здесь еще не все. Здесь так, что наспех только.

— Хорошо. — Я хлопнул его по плечу от чего тот присел аж, на меня воззрился. — Не робей, Кирилл. Все сделаем. Торговля пойдет.

Проговорил это, подождал еще немного.

— Собратья! — Выкрикнул. — Время дальше совет продолжать! Сотников не держу, а полковники все, бояре, кто тысячами у меня руководит! Прошу в зал.

Повернулся и двинулся обратно в малый тронный зал. Пантелей пыхтел следом. И тут, внезапно где-то слева в полумраке коридора я услышал тихие шаги. Кто-то крался.