Патриот. Смута. Том 11

Глава 18

Посмотрел на всклокоченного гонца пристально.

— Давай-ка по порядку рассказывай. Что, как и кто? Кто сказал, как узнал, откуда сведения.

— Да я это… Я туда, в монастырь этот Новодевичий. — Начал запыхавшийся гонец. — Меня пускать-то не очень поначалу. Мол… Чо приехал, на девок смотреть. Они здесь не для этого, а для обретения царства господнего. Ну я изложил. Ждал эту их… Э… Мать настоятельницу, получается. — Он, видимо, нечасто бывал в женских монастырях и малость недоумевал, как и что там устроено у них. — Вот…

Замялся совсем, задышал тяжело.

— Мать-настоятельница, дальше. — Произнес я спокойно.

В целом, как я и думал, не так Ксения Годунова и важна, но сам факт меня не радовал. Нужно с этим что-то делать. И как так вышло-то. Кому она понадобилась.

— Мать ждал. Вышла она и говорит… В общем, обговорили и я изложил ей про приказ твой, господарь. Она бровь подняла, лицо удивленное сделала и говорит, так нет ее. Забрали уже неделю как или даже больше.

Неделю? Вроде бы она должна была там быть, в монастыре. Но, это же мне мои исторические познания подсказывали, а по факту что? Все уже менялось и двигалось совершенно не так, как в привычной мне истории. Слишком сильно я изменил все.

Значит, дальше на познания опираться сложно. Может, и полезно, но не факты это больше, а версии. И чем дальше жизнь моя здесь будет, тем меньше толку от того, что я знал про текущие события.

— Кто ее забрал?

— Люди служилые приезжали. Мать-настоятельница говорит, что главным князь Куракин был. Они не посмели спорить.

— И что, так просто ворота открыли?

— Ну так, они… Она говорит, что от царя, от Шуйского. А только потом весть пришла, что царь болен и… — Он как-то неловко улыбнулся. — Ну в общем про твои дела в Москве, господарь.

Куракин значит. Интересно до моего прихода или нет?

Скорее всего, если так прикинуть, то в тот момент, когда я занимался Шуйским, Мстиславским и всеми вот этими проблемами в кремле с захватом власти, переговорами с боярами Голицыным, Шереметевым, потом Гермогеном, а потом еще и поджогом, ночным налетом и прочими делами — этот пропольский гражданин натворил дел.

Мог ли я противостоять этому?

Черт, да особо-то и нет. Как? Мне каждый боец нужен был там, в кремле на тушении Москвы. Воспользовался гад тем, что руки у меня связаны более важными делами, и девку умыкнул. Толк с этого ему какой? А черт знает…

Вспомнился мне фильм по книге про Смуту как раз. И там карта Ксении Годуновой разыгрывалась ляхами. В двенадцатом году очень хотел ее на себе женить польский пан Ходкевич, ну а герои ему противостояли в этом.

Воспоминания породили улыбку на лице.

Если подумать, конечно, в век Смуты и самозванцев Ксения была какой-то «картой». Но уж больно сомнительной. К отцу ее относились очень плохо. Прозвали окаянным. Узурпатором выходит. Виной тому его деятельность, информационная работа бояр или ужасающая погода, вызванная вулканической активностью в южной Америке? Кто знает. Факт есть факт. После был Дмитрий, после Шуйский. Какие права на престол у дочери ненавистного и не особо-то признаваемого царя, умершего и посчитанного самозванцем? Узурпатором? Плачевные.

Но иметь ввиду фактор хищения надо.

Да и девушку откровенно жаль. Натерпелась она и от Дмитрия этого ложного первого. Уверен, и от Шуйских тоже. И в монастыре несладко ей жилось. А здесь новые приключения на ее голову.

— Понял я, сотоварищ мой. — Махнул рукой вестовому, что замер в ожидании моей реакции. — Свободен.

Тот кивнул, поклонился, вышел.

Яков и Тренко за спиной моей завозились.

— Что делать будем? Нужна эта девка нам? — Оба явно не очень понимали, опасна ситуация или нет. Вроде бы фамилия вызывала в их головах отклик, но в интригах оба были не сильны.

— Да черт с ней. Саму только жаль. Но у нас вон одна такая уже сидит. — Указал пальцем наверх. — Феодосия.

— Точно, да. — Пожал плечами Тренко. — Сидит, выходит редко, гулять боится, от людей прячется. А еще, господарь, ведьма же там сидит. Мы ее кормим, поим, но… — Он кашлянул. — Боимся, порчу какую наведет. Батюшка к ней ходит каждое утро и вечер, молиться. Ну мы это… Мы Серафима позвали, а он посмеялся вначале. Мы ему книги показали и… — Он переглянулся с Яковом. — Как-то не до смеха ему стало.

— Поговорю и с ведьмой и с Феодосией. — Кивнул им. — А нам вскорости, к обеду, военный совет надо собирать. Всех воевод, полковников да и сотников собрать надо. Только не уверен я, что приемный покой вместит.

— Не вместит. — Покачал головой Яков. — Мы тут собирались уже, пытались. Если сотников звать, не усядемся.

— Нижегородцы в свой шатер приглашали. — Мотнул головой Тренко. — Они тебя же видеть хотели, как только явились. Но я остановил. Сказал, что со дня на день будешь, тогда и поговорим.

Нижегородцы, надо бы с ними по первому делу познакомиться.

— Ладно, вестовых шлите, собираем всех к обедне. Просите нижегородцев, чтобы у них в шатре, за столом. У нас тут больше лазарет, чем ставка.

— Все сделаю. — Кивнут Тренко.

А я двинулся из приемного покоя к лестнице, чтобы вручить Феодосии подарок, купленный Иваном. Но на улице услышал звуки ржания лошадей и голоса. Какой-то отряд примчался. Видимо меня видеть хотят, не иначе.

Вышел из терема на крыльцо.

Знакомое лицо увидел. Бобров, собственной персоной, а с ним еще шесть человек. Двое выделялись сильно. Первый — массивный, словно дуб, седой, уже пожилой, но крепкий. На мой взгляд пять десятков он уже прожил, побывал в переплетах, но не согнулся. Голову высоко держал, говорил громко, приказы своим людям раздавал. Увидел меня, замер, прищурился.

Одежды на нем были дорогие. Поверх расшитого кафтана надет был бахтерец. Уверен, сделано это было, чтобы показать всю стать и все богатство нижегородской рати. У самого на перевязи сабля, каменья в рукояти блистают. Кинжал из-за кушака торчит, тоже разукрашенный. К седлу лошади приторочены кобуры с рейтпистолями, а сзади торчит аркебуза. По новому снаряжен и, видимо, не гнушается пороха. Лука я у него не увидел, и это меня порадовало — прогрессивный, хоть и в летах человек.

Ну а подле него суетился молодой, чуть согбенный, такой слегка подобострастный, но по глазам видно было, что хитрый и ушлый человек. На фоне Нижегородского воеводы этот выглядел как-то бедно прямо. На нем даже не было стального доспеха. Просто темно серого цвета кафтан, сабля на поясе как у всех, без претензий на знатность. Двигался быстро, что-то говорил своему главному.

А тот замер и на меня смотрел. Ну а я на него.

Остальные четверо, тоже доспешные, тоже отлично снаряженные, хоть и победнее, конечно, чем Репнин, а в том что это он во главе них, я нисколько не сомневался. Один из них знакомым казался. Не у него ли я сабельку то эту, что мне служит верой и правдой, отнял как трофей в поединке? Два месяца прошло, да и видел его раз только. Потом Бобров его куда-то пристроил, видимо, чтобы не маячил он. Вроде он. Либо родич его какой-то. Уж больно похож.

Ситуацию спас Бобров. Завидя меня, он выкрикнул

— Игорь Васильевич! Воевода! Господарь! Какая встреча! Казалось, тогда еще… Казалось, в Воронеже… — Он улыбнулся и двинулся мне навстречу быстрым шагом. — Казалось, все это только наши мечты!

Я тоже начал спускаться к нему, поглядывал за спину. Репнин пока не спешил, они с конями возились. Но, вроде бы идти то должны, чего выжидают?

Бобров подошел, поклонился.

— Рад тебе, рад встрече. Признаюсь я… Я даже после того, как ты татар разбил, не верил. Не верил я. Сколько людей? С чего началось-то все. Воронежский гарнизон да казаки Чершенского. Чуть больше тысячи человек. Чуть больше — и на Москву. Собор собирать. Видано ли. — Он перекрестился размашисто. — Господь тебя нам всем послал, не иначе.

— Чего не знаю, того не знаю, Путята. — Улыбнулся ему. — Рад вам. — Голос потише сделал. — А чего воевода ваш такой суровый? Не завтракал или спалось плохо?

Бобров хмыкнул, тоже заговорил тихо.

— Александр Андреевич дюже толковый. Все по уму. А здесь, видимо, не знает как к тебе подойти. Кто ты… — Он несколько помялся. — Кто ты, Игорь Васильевич, он еще не осознал.

М-да, в это время такой должности как ИО Верховного, зам. Царя еще не выдумали. А я-то по факту — он и есть.

— Как-то так получается, что воевода Руси я. Господарь, инфантом еще зовут, но это больше наемники, им так понятнее. Ну а как Собор Земский проведем, там понятнее будет.

— Ты все на своем стоишь? — Улыбнулся Путята.

— Я слово дал, а слово мое крепко. — Перевел взгляд на всех прибывших. Махнул рукой. — Здравия вам, гости дорогие, нижегородцы. Заждались мы вас. Прошу в терем, поговорим. А к обеду, надеюсь, всеми сотниками да воеводами соберемся и решать будем.

— И тебе здравия, Игорь Васильевич. — Проговорил, все также буравя меня взглядом Репнин.

Что-то ты такой суровый?

Да плевать. И не таких ломали, сдюжу, договоримся. Раз пришел, то уже работать под моим началом согласен. Не верится, что ты столько верст отмотал, чтобы голову свою высоко нести и показать всем какой ты независимый и своевольный. Нет, так дела не делаются.

Я повернулся, двинулся обратно в терем, в приемный покой.

Да, бумаг здесь было слишком много, но разговору они не помешают.

— Что-то этот нижегородец дюже… Как Пантелей наш, в общем. — Прошептал мне идущий рядом Богдан. — Нелюдимый какой-то и как… Как скалы кусок.

— Что есть, то есть. Сейчас поглядим, из какого материала этот камешек. — Ответил ему в тон.

Мы вошли. Тренко вновь поднялся, оторвался от бумаг.

— Принимаем мы, собрат мой, гостей дорогих. — Улыбнулся ему, сказал громко. Так, чтобы идущие за спиной услышали. — Гостей дорогих их Нижнего Новгорода.

Мой заместитель по воинской части замер. Глаза его как будто говорили: «Ну, давай их сюда».

Нижегородцы вошли. Стол, заваленный бумагами их несколько удивил.

— Садитесь. У нас тут, как видите, работа вовсю идет. Рад видеть. Рад, что полки нижегородские добрались.

— Добрались. — Репнин прогудел, нахмурился.

Все остальные, пришедшие с ним, кроме Путяты, стояли подле, не торопились рассаживаться.

— Чего вы напряженные такие? Случилось чего?

— Да вот смотрю я… Глазам не верю. Мальчишка, тебе лет то сколько? У меня сын старше, а уже… Кто ты такой?

Вот это не с той ноги зашел, дружок-пирожок.

— Александр Андреевич. — Голос мой резко стал словно сталь. — Ты что-то перепутал, видимо.

— Да нет, парень. Это ты перепутал. Перед тобой воевода Нижегородский, человек пожилой, а ты ему не кланяешься.

Я почувствовал, как за спиной мои телохранители напряглись. Вот-вот и сабли потащат. Тренко тоже за плечами моими стал. Яков и тот, хоть и раненый, подобрался. Готов вскочить и драться. Этот может. Судя по тому, что рассказал мне Войский — не щадит себя человек.

— Путята. — Я повернул голову к нижегородцу, говорил медленно, спокойно. — Я что-то не пойму, вы сюда пришли меня жизни учить или воевать.

— Господарь… — Начал было прилично ошалевший Бобров. Видимо, поведение нижегородского воеводы для него тоже было новостью. Судя по совершенно недоумевающей физиономии, такого он не ожидал.

— Какой он господарь… — Репнин смотрел мне прямо в глаза. — Мальчишка, возомнил себя невесть кем. Бобров. Кто на самом деле войском руководит? Ты что, дурить меня вздумал?

Нехорошо так со стариками, но мне откровенно захотелось сломать ему нос или руку или… Причинить, в общем какое-то увечье, по причине того, что так с людьми говорить вообще не стоит. Несмотря на то сколько тебе лет и какова разница в возрасте. Уважение иметь надо. А здесь еще и удумал, что я марионетка.

— Александр Андреевич. — Вновь проговорил, уже процедил я сквозь зубы, давая понять, что этот воевода меня прилично выводит из себя. — Что за… — Цирка-то они здесь еще не знают, черт. — Что за скоморошество? Ты, может, не выспался с дороги или что? Ты гонор поумерь. Кто бы я ни был, да хоть сотник простой, так с человеком служилым, тебе не подчиненным говорить, не дело.

Бобров аж сжался, ссутулился весь. Замер между нами и не знал, что делать.

Ну а я раздумывал — если я сейчас скручу этого человека, всех его сотников разоружу и прикажу прилюдно Репнина высечь, за неуважение. Как это воспримут те самые две тысячи, которые с ним пришли? И если мне придется их разоружать, то каковы будут потери.

Пока что идея мне не нравилась, но урезонить этого откровенно обнаглевшего деда было нужно.

Старый, крепкий, но наглый невероятно.

— Где Шуйский, жив ли? Я ему присягу давал. — Проговорил он холодно.

Сопровождающие его люди тоже нервничали, примерно как и замершие за моей спиной телохранители. Все понимали, кроме этого яростного старика, что мы сейчас вполне можем начать тут рубить друг друга только потому, что Репнину взбрело в голову доказывать мне, что я это не я. А он тут, вообще-то, главный.

— Шуйский пострижен в монахи. Не знаю, отбыл уже в монастырь или нет. И в какой. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Этим патриарх занимается. По моему указу.

— По-твоему? — Глаза воеводы полезли на лоб. — По-твоему! Владыка? Парень, не смеши меня.

Так, оружия в руках нет, достать не успеют, хорошо. Стоят за его спиной, удивлены, заторможены. Действую.

Я начал рукой теребить ремень, перевязь свою. Для дела он мне мог только помешать.

— Бобров, этот безумный и вправду ваш воевода? — Проговорил спокойно, смотря прямо в глаза Репнину.

— Что! — Взревел тот. — Да как ты… Щенок!

Пряжка поддалась, сабля рухнула на пол с громким грохотом, а я рванулся вперед. Никто не понял, что происходит. Нижегородцы отпрянули. Репнин вообще замер неподвижно, как скала. Рука схватилась за эфес. Да хрен там ты успеешь клинок достать.

Жаль корпус у него в броне, придется рожу эту наглую мять.

В два прыжка я пересек комнату.

— Ах ты… — Глаза Репнина расширялись. Он попытался прикрыться рукой с того места, где я был миг назад. Но… Старость, нерасторопность. Даже опытный воин теряет со временем все свои рефлексы. Годы берут свое. Я же через все это уже проходил. Хоть и тренировки были, боролся с дряхлостью, но…

А здесь предо мной — медлительный дуб, да еще и в броне.

Разогнулся как пружина и славным ударом влепил ему в подбородок апперкотом. Отскочил, улыбаясь.

— Сабли в ножны! — Выкрикнул. — Или всех положим!

Нижегородцы, было решившие рыпнуться и проявить агрессию, сгрудились у входа. Со стороны коридора их ждала моя охрана. Двое стояли у входа в приемный покой и уже были готовы бить в спины. А еще двое громыхали сапогами по коридору от основного входа.

Абдулла прошипел что-то на своем, показал зубы.

— Не рыпайтесь. — Выдал Богдан. — Или всех убьем. Старик сам виноват.

А Репнин тем временем, закатив глаза, начал заваливаться.

Путята рванулся, успел кое-как подхватить, не дать ему прямо рухнуть на пол. Подпер, уложил.

— Живой. — Проговорил, косясь то на меня, то на нижегородцев.

— По-хорошему не получилось с ним. Кто еще хочет по-плохому? А⁈

Все молчали.

— Еще раз для тех, кто плохо слышит. Мы все здесь собрались, чтобы бить ляха. Шуйский пострижен в монахи. Царя будет избирать Земский Собор. Пока что я, Игорь Васильевич Данилов, правнук Василия Великого, отца Ивана Грозного, являюсь воеводой Руси, инфантом, господарем. — Обвел их взглядом. — Выберет ли меня Собор? Дело не решенное. А пока собирается он, ляхов гнать надо. Да и шведов.

Я перевел взгляд на Репнина.

— А этот слишком дерзкий был. Поплатился. Собратья. — Обратился к охране. — Прикажите воды колодезной принести, окатим его. Может в себя придет.

— Игорь Васильевич. — Проговорил выступивший вперед тот самый неказистый мужичок. Нижегородец. — Я, Алябьев Андрей Семенович. Дьяк и заместитель Александра Андреевича, я…

— Скажи мне, Андрей Семенович. — Улыбнулся я ему, как будто никто только что не получил приличного такого удара в челюсть и не валялся в стороне. — Чего ваш воевода такой… Такой негодующий? А?

— Господарь. Тут… Тут дело такое. Он… Горячий он человек. Не чтит никого, говорит, что мыслит. Для него только возраст да знатность роль играют. А ты, господарь, слова мои прости, ты молод. Как тебе подчиниться-то?

— Чудно.

Примчался один из моих служилых людей с ведром.

— Господарь, прямо тут лить?

— Лей, только аккуратно, чтобы не на бумаги.

Он ливанул полведра прямо на лицо пострадавшего Репнина. Я в это время поднял свою перевязь перепоясался, затянул ремень.

— Уф… Уф… — Репнин открыл глаза, распрямился. На удивление быстро поднялся. Уставился на меня, сидя на полу.

Чудно, но лютой злости во взгляде я не видел.

— Мальчишка, а ты… Ты… Не робкого ты десятка, парень! — Выкрикнул он. — Может и правда, царь наш, а? Что скажете, нижегородцы?