Патруль 7

Глава 12 Эхо

Доктор Эдвард Крейн сидел в кожаном кресле, на фоне книжного шкафа, заставленного тяжелыми томами книг. На вид ему было под семьдесят, но выглядел он бодро для его возраста: аккуратная седая бородка, карие глаза за тонкой прямоугольной оправой очков, на коричневом пиджаке какой-то бейджик, видимо, участника семинара. Он держал в руке чашку кофе и, судя по всему, ждал кого-то, кто должен был войти в его импровизированный кабинет в Джорджтаунском университете.

Наверное, одного из коллег. Или военного атташе. Но никак не звонка от человека, за голову которого объявлена награда.

— Мистер… — он поднял бровь, разглядывая надпись на экране своего телефона. — «Джастин Довровский»? Чем обязан?

— Доктор Крейн, — произнёс я, стараясь говорить спокойно. — Меня очень интересует эффект возвращения после гибели. И ваши наработки по программе «Эхо».

На его лице ничего не дрогнуло. Только брови чуть сдвинулись, да чашка с кофе замерла на полпути ко рту.

— Это закрытая информация, — голос его стал жестче, но в нем появилась нотка профессионального любопытства. — Кто вы? Откуда у вас этот номер?

— Я не из спецслужб, если вы об этом. И не из конкурентов. Я просто человек, который хочет понять, что с ним произошло, — слукавил я.

И теперь доктор Крейн рассматривал меня не как случайного звонящего, а как объект изучения. Хотя если бы не Тиммейт я бы до него даже бы и не дозвонился.

— Эффект возвращения, как вы его называете, — произнес он медленно, подбирая слова и, рассказывая мне чушь в стиле Вайнштейна, — это теоретическая модель, которая никогда не была подтверждена на практике. В нашей стране, во всяком случае. Мы работали с посттравматическими состояниями, с феноменом «ложных воспоминаний», с тем, как мозг реконструирует личность после критических травм. Но никакого буквального «возвращения» после клинической смерти не фиксировалось.

— Вы меня обманываете, доктор, — сказал я тихо. — Или вам недоговаривают те, кто дает деньги на ваши исследования. Но я-то знаю, что это случалось. И не раз.

Крейн снял очки, протер их мягкой тканью. Жест был неторопливым, даже расслабленным. Но я заметил, как его пальцы чуть дрогнули.

— Случалось? — переспросил он. — Вы говорите так, будто вам есть что рассказать.

Я выдержал паузу. В наушнике Тиммейт шепнул: «Одиннадцать минут у тебя есть. Они уже запустили отслеживание звонка, но я ее глушу».

— Мне есть что рассказать, доктор. — Я сделал вдох, чувствуя, как слова застревают в горле. Сказать это вслух, человеку, который, по сути, мой враг, было странно. Но кто еще мог дать мне ответы? От младшего сержанта до генерала, чтобы спросить Оракула, мне не дослужиться никогда. Особенно с этими играми спецслужб. А этот старик в очках, возможно, знал правду. — Я один из них. Я вернулся. Я умер в Афганистане в 1989-м. А очнулся в этом теле в этом году.

На экране лицо Крейна застыло.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Я видел, как его губы шевелятся, будто он что-то просчитывает, сопоставляет, отбрасывает невероятное и снова возвращается к нему. Потом он медленно надел очки.

— Это… — голос его сел, он откашлялся, — это феноменально. Если вы не больны и не разыгрываете меня. — Он наклонился ближе к экрану, всматриваясь в экран. — Мне нужно видеть ваше лицо. Вы понимаете? Если вы действительно тот, за кого себя выдаете, у нас есть о чем поговорить.

Доктор Крейн сощурился через очки, и вдруг его глаза расширились.

— О, — выдохнул он. — О, я тебя знаю. Я тебя знаю!

Его голос изменился — в нем появился какой-то восторг, смешанный с изумлением. Он откинулся в кресле, потом снова наклонился к экрану, разглядывая меня, словно редкий экспонат.

— Ты тот самый русский киллер, которого ищет ФБР, тот что послал Трампа. Тот, что в Майами… — Он запнулся, покачал головой. — За информацию о тебе же платят полтора миллиона долларов от картелей. А ты вот просто так звонишь мне. Просто звонишь, чтобы поговорить о феномене возвращения?

— Платят не за информацию, а за голову. И я же сказал: мне нужны ответы, — произнес я спокойно.

Крейн смотрел на меня, и в его взгляде я читал профессиональный интерес, смешанный с восторгом, как если бы я поговорил с Чепаевым. Но многого я не мог определить. Все-таки разность менталитетов не давала возможность считывать настоящие мысли и намерения по мимике лица.

— Ты не представляешь, какой ты подарок для науки, — сказал он наконец. — Русские смогли это повторить? Или у вас это случайно получилось? Неважно. Ты — живое доказательство того, что, то — над чем я работаю в Эхо может быть полезным. Ты должен быть здесь, у нас.

Он подался вперед, голос его зазвучал вкрадчиво, почти ласково.

— Послушай, я могу гарантировать тебе безопасность. Полную. Новую личность, защиту от ФБР и картелей. Ты станешь неприкосновенным. Мы дадим тебе все, что захочешь. Деньги, дом, лабораторию, если захочешь. Ты будешь работать с нами. Расскажешь, как это произошло. Как ты вернулся. Ты даже не представляешь, сколько полезного мы сможем сделать, если поймем механизм.

Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжелая волна. Не злость, но усталость. Усталость от того, что меня снова пытаются купить. И наверное, 95 % согласились бы, особенно после того бардака, который творится у себя дома.

— И сколько вы мне заплатите, доктор? — спросил я.

Крейн улыбнулся. Он решил, что я клюнул.

— Миллионы, — сказал он просто. — Или что ты захочешь. У нас есть все.

— А что вы скажете тем, кто меня ищет? Шерифам, рейнджерам, охотникам за головами?

— Скажем, что ты погиб. Или сбежал в Мексику. Да какая разница, что? — Он пожал плечами, и в этом жесте было что-то брезгливое. — Для своих ты просто расходный материал если они пустили тебя сюда с таким прикрытием. Для нас же ты бесценный объект.

Я усмехнулся, а Тиммейт в наушнике прошептал: «Восемь минут».

— Доктор, — сказал я, — вы предлагаете мне предать свою страну. Ради того, чтобы стать подопытным кроликом в вашей лаборатории.

— Я предлагаю тебе ответы, — парировал Крейн, и в его голосе прорезалась жесткость. — Ты сам сказал, что хочешь их получить. Я могу их дать.

Я молчал. Он попал в точку.

— Ты думаешь, я не знаю, что у вас там творится? — продолжал Крейн, и в его голосе появилась насмешка. — Мы следим за вашим «Лесом» уже много лет. Агент Стивен многое нам дал. Вы, русские, последние тридцать лет очень нерешительны в своих методах. В СССР бы тебя носили на руках. А у вас в России создали оружие, испугались его и теперь пытаются уничтожить. Это старая история. Но ты можешь начать новую. Здесь. С нами.

Он сделал паузу, и вдруг его лицо изменилось. Он снова всмотрелся в мое лицо, и на этот раз его взгляд задержался на шрамах — на старом, что тянулся от правого угла рта к скуле, и на новом, слева, еще заклеенном пластырем. И откинулся в кресле, а его улыбка стала другой — не профессионально-ласковой, а почти человеческой. В ней была горечь.

— Знаешь, — произнёс он. — Стивен много лет работал с нами. Перегонял информацию, помогал с адаптацией некоторых… сложных случаев. Он был мрачным типом, знаешь? Хмурым. Никогда не улыбался. Многие будут скучать по нему. Скажи, устранение Стивена — это месть за его предательство?

Он смотрел на меня, а в его взгляде был интерес и философское спокойствие.

— Это же ты его убил? — спросил он прямо.

— Он был врагом, — сказал я наконец. — И предателем.

— Для кого-то — да, — кивнул Крейн. — Для нас — ценным агентом. Он многое знал о том, как вы, русские, работаете с «вернувшимися». Как вы ищете кандидатов, как проводите адаптацию. Какие ошибки совершаете. Жаль, что он погиб. Он был мрачный, но полезный. Мы до сих пор пользуемся тем, что он нам передал. Но ты сделал то, что должен был. Это война и в ней убивают. И тех, кто полезен, и тех, кто нет. И вот я предлагаю тебе занять его место, и с твоей молодостью и боевым опытом ты далеко у нас пойдёшь.

Но я молчал, думая, как задавать вопросы, чтобы не выдать секретные данные.

— Ладно, — сказал Крейн, возвращаясь к прежней деловой интонации. — Вижу ты пока не хочешь переходить на нашу сторону. Но я обязан показать тебе, что мы человечнее, чем ваши «совки». Давай поговорим. Чего ты хочешь знать?

Я выдохнул. Тиммейт в наушнике прошептал: «Семь минут».

— Расскажи мне, — сказал я, — что вы знаете о «попаданцах». Чем вы объясняете этот феномен. Почему именно люди с героической смертью. И… — я замялся на секунду, — многие ли видят сны на яву, как галлюцинации?

— Боюсь, что нет, — сказал Крэйн медленно. — Мы обследовали всех, кого смогли найти. Тех, кто прошел через… назовем это «переходом». Все они были психически здоровы. Абсолютно. Никаких галлюцинаций, никаких голосов. Их мозг работал даже лучше, чем у среднестатистического человека. — Он сделал паузу. — Это, кстати, еще одна загадка. Почему именно героическая смерть «очищает» сознание, делает его более устойчивым к любым психическим отклонениям. Мы не нашли ответа. Только гипотезы.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие.

— Если у тебя есть галлюцинации, то это не из-за твоего… состояния. Это что-то другое, — добавил он тише.

— Что другое? — спросил я, чувствуя, как по спине бежит холод.

Крейн помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. Потом кивнул сам себе и продолжил:

— У нас есть теория, что сознание, прошедшее через переход, становится более… восприимчивым. К некоторым вещам. Не знаю, как это лучше сформулировать. Вы становитесь как бы открытой системой. И иногда в вас может проникать то, что не должно. Нет, это не болезнь, это нечто другое. Информация, которая не принадлежит вам. Или которая принадлежала кому-то другому.

— Доктор, — спросил я, — вы верите в бессмертие души? В то, что они могут… общаться? После смерти?

Крейн усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки.

— Я ученый, — сказал он. — Я верю в данные. А данные говорят, что после смерти мозг не фиксирует никакой активности. — Он сделал паузу, и его лицо стало серьезным. — Но данные также говорят, что люди, прошедшие через «переход», иногда знают то, чего знать не могут. Видят то, что не должны видеть. Возможно, кто-то, например — ты воспинимает это как голоса тех, кого уже нет.

— Значит, всё-таки есть люди с галлюцинациями? — переспросил я.

— Я говорю о вариабельности вас в рамках вашего же феномена, — произнёс Крейн. — Например Стивен говорил, что видит людей словно бы изнутри, говорил, что может просчитывать вероятности борцовского поединка, словно в компьютерной игре, он мог выбирать, как закончить бой максимально кроваво. И это одна из причин, почему мы так хотели получить нового «вернувшегося» для исследований. Потому, что у Стивена предвидение было лишь на его борцовскую ипостась. А мир шире татами для дзюдо…

В наушнике зашептал Тиммейт:

— Пять минут. Они начали пеленговать сигнал. Надо уходить.

Я посмотрел на экран. На лицо доктора Крейна, который смотрел на меня с таким жадным интересом, будто я был не человеком, а окном в новую реальность.

— Спасибо, доктор, — сказал я. — За честность.

— Подожди, — он подался вперед, и в его голосе появилась та самая нотка, которую я слышал, когда он предлагал мне перейти на их сторону. — Что ты видишь? Какими вероятностями ты можешь управлять?

Я вот прям не уверен, что вспышки, которые «возвращают» меня после каждой моей гибели, и мёртвые во снах — это каое-то управление, или это просто фигура речи?.. Но рассказать врагу про свою, как он говорит, способность — это раскрыть ему государственный секрет.

— Доктор, — произнёс я, — у меня к вам встречное предложение. Вы сможете со мной работать, если прибудете в Россию и возглавите проект у нас?

И на этих моих словах он усмехнулся.

— Ты хочешь, чтобы за мной в Россию пришёл кто-то наподобие тебя, такой как Стивен. Я вижу, что ты, судя по всему, его превзошел. Такие люди, как вы — вернувшиеся, перешагнувшие смерть — вы слишком ценны, чтобы вас убивать. К сожалению, ты словно ребёнок этого не понимаешь, не понимает это и твоё начальство. Жалко. Но на твоё предложение я отвечу тебе цитатой из «Игры престолов», у вас же её показывали, да? Удачи тебе, русский, в твоих будущих войнах, и когда-нибудь, возможно, мы поиграем с тобой на одной стороне, если Китай снова поднимет голову.

И Тиммейт прервал передачу.

А слова доктора Крейна еще звучали в моей голове: Китай снова поднимет голову. Когда это Китай поднимал голову? Или Крейн что-то знает про будущее или прошлое? А вдруг он тоже вернувшийся? И все ли вернувшиеся чем-то обладают, какой-то способностью? Стивен вон ломал людей руками, не самый умный навык, я вижу, где меня ждёт смерть, и пополняю свои сны мертвецами, своими и чужими.

Да, было бы здорово найти еще вернувшихся. И тут я вспомнил Ярополка, который мог поднимать тяжести и двигаться так, словно он рисованный былинный богатырь из мультфильма о трёх богатырях. Каким даром обладал коммунист и дядя Миша, оставалось загадкой.

Экран погас. Я сидел, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида — болезненно загарелое и помятое, с темными кругами под глазами, с двумя шрамами выбиващими из под светлой щетины, небритое… Вот так выглядят те, кто выбирают свою страну, а мог бы с Трампом в гольф играть… Я вздохунл выдохнув носом, понимая, что не мог бы. Я обязан вернуться домой и всё там исправить.

И я завел двигатель, снова выезжая на трассу.

— Тиммейт, — спросил я, набирая скорость, — он сказал правду? Про галлюцинации? Про то, что вернувшиеся словно бы чем-то управляют?

В наушнике повисла пауза.

— А ты чем-то управляешь? — вопросом на вопрос спросил Тиммейт. — Анализ его эмоционального профиля показывает, что он был искренен. Насколько это возможно для человека, который привык скрывать правду за учеными формулировками. Тим вот особым образом воспринимал этот мир, ему казалось, что он словно бы подключился к матрице этого мира. Что, конечно же, невозможно. Но ты убрал и Тима, и Сидорова «Стивена», а значит, ты лучшая версия вернувшегося.

Я сжал руль. И посмотрел на бардачок, где лежали тюбики с краской. Потом перевел взгляд на дорогу — бесконечную ленту шоссе, уходящую на север, к границе Кентукки, к лесам, к новым тайникам и новым машинам.

— Тиммейт, — сказал я, чувствуя, как в груди разливается странное спокойствие. — Как там Ира?

— Эвакуирована. Села на рейс до Вьетнама и, о — страшное! Она летит экономом. Енот к тебе в особняк переехал, там ему спокойнее, два щенка и кот не так засоряют его ум, как счастливая человеческая семья.

— На семейные ценности не гони. Семья — это лучшее, что может случиться с русским человеком! — произнёс я.

— Но даже от самого хорошего надо иногда отдыхать, — возразил мне Тиммейт. — Это называется квартирный вопрос. Просто у каждого человека должно быть своё место для уединения, не путай с одиночеством. Тут надо править программу жилья для молодых семей. Конечно, они разводятся, их заперли в четырёх стенах. А по сути у каждого человека должно быть личное пространство. И мужчина не должен ограничиваться сидением в туалете.

— Хорошо, — произнёс я. — Какие мысли на счёт моей эвакуации? Куда теперь, если на Аляске Ракитину нельзя доверять?

— Тут всё просто: как только выяснится, что ты не выполнил задачу, тебя официально объявят врагом. Но, как я понимаю, тебя это всё равно не остановит. Так что держи курс пока по этой трассе, Медоед. Следующая точка отдыха через четыреста километров. Но сначала — покраска бороды.

Я усмехнулся.

— Тиммейт, ты уверен, что из меня выйдет хороший поляк?

— Каспер Ковальский, — торжественно произнес ИИ, — разнорабочий из Чикаго, едет к родственникам на Аляску. Работал на стройке, уволен за драку. Имеет склонность к спиртному и неопрятный внешний вид. Медоед, ты прекрасно впишешься в этот образ.

— А если меня остановит полиция? — спросил я.

— Вот тебе фонетическая база. Повторяй за мной: «Курва, я ниц не вем, што вы одемне хцеце».

— Це що значит? — спросил я, каверкая язык.

— Я вообще не понимаю, что вы от меня хотите! — перевёл Тиммейт.

Я покачал головой, но улыбнулся.

— Ладно, — сказал я, съезжая на просёлочную дорогу. — Давай инструкцию, как красить. И скажи: зачем мы едем на север, если на Аляску нам больше не надо?

— Я скачал данные с сотового Крейна, теперь у меня есть его база, как вы в ОЗЛ говорите, «Вернувшихся». А на Родину тебе пока не стоит. Потуси пока в США, как минимум пока они тебя усиленно ищут на границах.

— Так куда я еду?.. — допытывался я.

— К ответам на твои вопросы… Хочешь, взглянуть на списки Крейна?