Патруль 7

Глава 23 Добро пожаловать, Медоед

Я кивнул и пошёл за ним, приподнявшись со всеми своими вещами. Ноги не слушались, каждый шаг давался с трудом, но я упрямо переставлял их — одну за другой. Я, войдя в воду, закинул вещи внутрь, и один из них подсадил меня, помогая забраться на катер.

— Кубик, принимай гостя, — бросил он, а сам пошёл крепить тросами резиновую лодку к катеру.

Молчаливый напарник в балаклаве протянул руку, дёрнул меня на борт. И я перевалился через него и сел на жёсткую скамью, прижимая к груди рюкзак. Кто-то из них накинул мне на плечи армейское одеяло. Тепло начало растекаться по телу медленно, будто нехотя.

И катер отчалил, ровно гудя моторами.

— Я Поляков Борис Сергеевич, а это Кубиков Анатолий. Нам два часа идти до бухты, — сказал Поляков, усаживаясь напротив. — Там пересядем. Документы российские в наличии?

— Должны быть, всё в сумках, — ответил я. Голос сел, слова выходили с хрипом. — Но на поляка Каспера Ковальского. Поляка из Чикаго — всё точно сохранилось.

Поляков усмехнулся.

— Какой из тебя поляк? Ты чистокровный сибиряк. Ладно, Ракитин предупредил, что ты с документами. На базе ещё раз посмотрим и, если что, приведём в соответствие. Это, как бы, формальность. Тебя и так полшарика земного знает благодаря поискам ФБР.

Мне нечего было ответить. Я хотел спросить, куда именно меня везут, но силы на болтовню кончились. И, закрыв глаза, я прислонился спиной к борту.

Катер резал волны, и его подбрасывало на крупной зыби. Вода за бортом была чёрной, а небо — ещё чернее. И вот два часа дрёмы прошли незаметно, и наше судно ткнулось в причал, когда небо на востоке только начало светлеть. Я открыл глаза — вокруг были горы, чёрные, с белыми шапками снега на вершинах. А вода в бухте стояла спокойная, почти зеркальная, отражая первые лучи солнца, которые ещё не взошли, но уже окрасили небо в багровый.

— Приехали, — сказал Поляков, выпрыгивая на бетонный причал.

Я выбрался следом. Ноги дрожали, но уже не так сильно. Поляков кивнул в сторону берега, где у деревянного ангара стояла машина — чёрный УАЗ «Патриот» с тонированными стёклами и такими же чёрными номерами. Мотор работал на холостых, из выхлопной трубы валил белый пар.

И я перетащил свои вещи в багажник УАЗика и забрался внутрь сам. Салон УАЗика был тёплым. Не думал, что буду хвалить русскую технику, но тут приятно пахло кожей и дешёвым освежителем воздуха. А на заднем сиденье лежал армейский спальник и термос, и пара берцев с носками.

— Если что, угощайся, — Кубик сел за руль, указав на термос, не обернувшись.

Упрашивать меня не пришлось, и я открутил крышку, наливая в неё же горячий и сладкий чай с каким-то травяным привкусом. Тепло пошло по пищеводу, растеклось по животу. Хорошо бы, чтобы и до ног дошло. И, переодев мокрое, я оставил ботинки Тома за сиденьем водителя.

— Отдельно спасибо за обувь, — сказал я.

Кубик молча кивнул. Поляков сел на переднее сиденье, хлопнул дверцей. И УАЗ дёрнулся и покатил по грунтовке, подпрыгивая на ухабах. Четыреста километров по Чукотке — это, конечно, не четыреста по федеральной трассе. 13 часов тряски, грязи и редких участков бетонки, которые когда-то были дорогой, а теперь напоминали стиральную доску.

Я же пытался спать на заднем сиденье, закутавшись в спальник, и смотрел в окно. За которым была тундра. Бесконечная и серая, кое-где покрытая жёлтой листвой карликовых берёз и мха. Горы же на горизонте были чёрные, с белыми шапками. А реки — широкие, но мелкие, через которые пробирался наш УАЗик. И на протяжении всего этого участка — ни городов, ни деревень. Только редкие столбы ЛЭП, которые тянулись вдоль дороги, и такие же редкие домики метеостанций, где, наверное, жили какие-то отшельники. Где-то в середине пути Кубик вышел и залил в бак полную канистру бензина.

— Красиво здесь, — сказал я в какой-то момент, сам не ожидая от себя этих слов.

Поляков обернулся.

— Но надоедает. А так — да, красиво. Места дикие. Медведей полно и волков, и олени с лосями.

— Не сомневаюсь.

Дальше мы ехали молча. Я цедил чай из термоса, стараясь забрать от него всё доступное тепло. А Поляков курил, приоткрыв окно. Кубик же вёл машину, не отвлекаясь на разговоры.

— Так как ты там, в США, поработал? — спросил Поляков, когда мы остановились на очередном перевале. — Наслышаны, конечно, но из первых уст интереснее будет.

— Как в аду, — ответил я. — Только без чертей с вилами. Автостопом вдоль всех штатов проехал с вот этой вот бородой и ориентировками на меня у каждого копа.

Поляков усмехнулся.

— Ракитин говорил, ты там пол-Америки разнёс.

— Только плохую часть, хорошую оставил, — отшутился я.

— Ладно, отдыхать. Ещё три часа, если эту тряску можно назвать отдыхом, — произнёс он.

Я кивнул и закрыл глаза, понимая, что тряска — это не беда, главное, что тепло и в меня не стреляют.

И вот УАЗик въехал в город, когда солнце уже клонилось к закату. Анадырь пестрил красками домов: тут они были разноцветные — синие, жёлтые, красные, зелёные, — будто кто-то разрисовал их назло серой тундре. Над городом возвышалась высоченная телевышка. Она была металлическая и похожая на Эйфелеву башню, только без ресторанов и туристов.

А на набережной, мимо которой мы проезжали, стоял памятник — мужчина с крестом.

— Сейчас едем в гостиницу, — ответил Поляков. — Отдохнёшь там ещё ночь. А завтра — на базу. А послезавтра — вертолёт до аэропорта. А оттуда уже в Москву.

УАЗ остановился у пятиэтажного здания из белого кирпича. Вывеска гласила: «Гостиница Чукотка». Поляков вышел из машины, открыл мою дверь.

— Номер бронирован на Иванова. Тебя ждут. И документов не спросят.

И я выбрался из УАЗика, чувствуя, как ноги затекли от долгой дороги. Взял все свои вещи.

— Спасибо, — сказал я Полякову.

— Пока ещё не за что. Ты главное — выспись. Завтра будет тяжёлый день.

Как будто в жизни ликвидатора бывают другие. УАЗ уехал, а я остался стоять у входа в гостиницу. И шагнул внутрь. В холле было чисто, пахло кофе и хлоркой. А на ресепшене сидела женщина в строгом костюме, со светлыми уложенными волосами и приветливой улыбкой.

— Здравствуйте, — сказал я. — У меня забронирован номер. На Иванова.

Она посмотрела в компьютер, кивнула.

— Да, конечно. Тридцать четвёртый номер. — Она протянула ключ-карту. — Завтрак с семи до десяти. Ресторан на первом этаже. Если что-то понадобится — звоните.

— Спасибо, — выдохнул я.

Я поднялся на третий этаж, где и нашёл номер. И, открыв картой дверь, заметил, что комната оказалась небольшой и уютной: широкая кровать, плоский телевизор на тумбочке, письменный стол, ванная с белоснежной сантехникой. А за окном — город и горы.

Я скинул рюкзак, достал бокс с Тиммейтом, подключил пауэрбанк.

— Ну что, Медоед, — сказал ИИ. — Поздравляю. Ты в цивилизации.

— Не совсем, — ответил я, падая на кровать. — Но уже что-то.

Я закрыл глаза и провалился в сон — ещё один сон без сновидений.

Проснулся я от запаха кофе. Кто-то принёс его в номер — на тумбочке стояла чашка, ещё тёплая. А рядом — записка:

«Жду тебя внизу, в ресторане. Поляков».

Помимо кофе тут была и новая одежда. Я умылся и надел её. Это были джинсы, футболка и тёплый свитер с оленями, — и спустился на первый этаж.

Ресторан «Чукотка» оказался светлым, с большими окнами и видом на залив. На столиках расстелены белые скатерти и хрустальные вазы с живыми цветами. Хотя пахло тут по-общепитовски — выпечкой.

Поляков сидел в углу, пил кофе и читал что-то в телефоне. Увидев меня, махнул рукой.

— Как спалось? — спросил он, когда я подошёл ближе.

— Спокойно и без сновидений, — ответил я.

— Спокойно — это хорошо, — произнёс он, толкнув в мою сторону заламинированный лист меню.

Из интересного в списках были: блюда из оленины, рыбы, супы с салатами. Я выбрал оленину в ягодном соусе и ещё чашку кофе.

Мы ели молча. Поляков с аппетитом, а я — механически, потому что тело требовало еды, но голода не было.

— Так куда теперь? — спросил я, когда с завтраком было покончено.

— На базу. Документы оформим, пообщаемся. А послезавтра — вертолёт до аэропорта. В Москву.

— А что за база?

— Не переживай, там свои.

Я допил кофе, отставил чашку.

— Ладно. Поехали.

Мы вышли на улицу. У входа ждал тот же УАЗ. Кубик сидел за рулём и в знак приветствия молча кивнул.

А я повторил ритуал с рюкзаками, которые везде таскал с собой, и мы поехали.

База оказалась за городом, в окружении сопок. Несколько зданий из серого кирпича, бетонный забор с колючей проволокой, ворота с «автоматом», отодвигающиеся в сторону. Обычная военная часть, каких тысячи по стране, только с виду поновее.

На КПП нас пропустили без вопросов.

УАЗ заехал во двор, остановился у двухэтажного здания. Поляков снова открыл дверь.

Я выбрался наружу. В лицо ударил холодный ветер с залива, но после ледяной воды пролива он казался тёплым.

Внутри здания было чисто и тихо. Белые стены, линолеум на полу, запах хлорки и казённой бумаги. Мы поднялись на второй этаж, прошли в кабинет. А на двери красовалась табличка: «Поляков Б. С.».

— Проходи, садись, — сказал он, указывая на стул.

Я сел. Поляков достал из сейфа папку, положил перед собой.

— Давай, Кузнецов. Рассказывай. Всё, что с тобой было. От Майами до Нома. Детали, имена, даты. И про списки Крейна тоже.

— Это надолго, — произнёс я, покачав головой.

— А у нас есть время, — ответил он, доставая диктофон.

— Борис Сергеевич, ты не в моём ведомстве, ты не с ОСБ и не с ВКР. Чисто чтобы время скоротать, в двух словах могу поведать, без разглашения секретных вещей, и никак не под запись.

Он посмотрел на меня, сощурив глаза. Это всё понятно, что ему такую задачу поставили. Скорее всего, мне ещё поебут мозги с этим, но открывать душу в каждом кабинете было совершенно не обязательно, потому что, если часто открывать, то можно и простудить, а кому нужна болеющая душа?

— Я тебя услышал, — произнёс он, выключая запись. — Придётся рапортом докладывать, с твоих слов.

— Докладывай, хотя Ракитин и так всё про меня знает, — кивнул я.

— Ладно, ты же сразу на доклад к Путину летишь? А я старшего лейтенанта не хочу получить. Как ты додумался киллеров картелей между собой стравить?

— Да что-то в голову пришло. Почему я буду один воевать? Пусть все убивают всех, — пожал я плечами. — Кроме того, ФБР уже вело за мной слежку и даже предлагали на них работать. Ну, я, как и Ракитину, им отказал.

— А потом и Трампу отказал?

— Другом Америки быть опаснее, чем её врагом, — улыбнулся я.

— Это да. Ну а что теперь, снова на оклад в ФСБ? — уточнил он.

— Ну да, любовь к Родине — это больше про чувства, чем про деньги.

— Да-да-да, я своей тоже самое говорил перед самым разводом, — усмехнулся Борис Сергеевич.

Мы болтали обо всём и ни о чём конкретно. Поляков больше не давил.

А под конец вообще сказал, посмотрев мои гражданские документы, что они в порядке и завтра я вылетаю.

— Во сколько? — уточнил я.

— В десять утра. Мы на вертушке тебя довезём до Угольного. А там уже самолётом до Шереметьево.

Спать пришлось на казарменной койке. А на утро я, собравшись, сел в тот же УАЗик и доехал до вертолётной площадки, что находилась на окраине Анадыря, у залива. Где меня ждал стоящий на бетонных плитах Ми-8. Лопасти ещё не крутились, но двигатель уже грели, а из выхлопных труб валил белый пар.

Ветер с залива ударил в лицо холодной, солёной моросью, с запахом водорослей и рыбы.

— Залезай, — кивнул Поляков на открытый люк вертолёта. — Лететь нам полчаса.

И мы забрались внутрь. Кубик сел за штурвал, а Поляков на место второго пилота. Кубик — такое ощущение — умел водить всё на свете, или просто получал права в Казахстане, где на всякий случай пометили все графы как доступные. Я сел на скамью у иллюминатора и пристегнулся, вспоминая, сколько страха натерпелся, когда водил вертушки над Штатами.

Лопасти завертелись, вертолёт задрожал, оторвался от земли плавно, и Анадырь поплыл внизу, становясь всё меньше и меньше.

Внизу снова проплывала тундра — серая, бесконечная, покрытая снежной крупой. Горы на горизонте казались игрушечными, будто кто-то нарисовал их акварелью.

Мы пролетели порядка получаса, и вдруг с земли, из-за сопки слева по курсу, взметнулся дымный хвост — нездорово напоминающий ракету ПТУРа. Она шла снизу вверх, оставляя за собой белую нитку конденсата, и я успел подумать, что это конец. И увидел, как ракета входит в борт вертолёта — прямо под двигателем. Как кумулятивная струя прожигает металл, как топливо вспыхивает, как машина превращается в огненный шар. Как мы падаем вниз, объятые пламенем и уже мёртвые.

Вспышка света озарила мой разум.

— Ракета СЛЕВА! — закричал я, перекрывая шум двигателя.

И Кубик резко взял штурвал на себя, закладывая крутой вираж вправо. Вертолёт застонал, перегрузка вдавила меня в кресло. Я не видел, что он делает, но слышал, как зашипели автоматы сброса тепловых ловушек. За бортом вспыхнули оранжевые шары — фальшивые цели, которые должны были увести ракету в сторону.

Но ПТУР — это не «Стингер». Его не обмануть теплом. Он ведом по лучу лазера, по проводу, по радиокоманде. Он шёл за нами, и от него нельзя было уйти виражом.

И ракета ударила в хвостовую балку, сотрясая всё вокруг.

Удар был страшным — металлический хруст, визг разрушаемых конструкций, звук разрываемой брони. Вертолёт дёрнулся, как раненая птица, и начал вращаться. Я прижался к креслу, чувствуя, как мир за окном превратился в бешеную карусель.

— Отказ рулевого винта! — закричал Кубик. — Хвост оторван!

Поляков ничего не ответил. Он вцепился в штурвал, пытаясь стабилизировать падение. Лопасти несущего винта ещё вращались, создавая хоть какую-то подъёмную силу, но без хвоста вертолёт был обречён.

— Приготовиться к удару! — крикнул Поляков.

Я вжал голову в плечи, зажмурился. Вспышки больше не было — только темнота и страх.

Вертолёт врезался в деревья.

Удар был такой силы, что я потерял сознание. А когда очнулся — вокруг была тишина. И холод. И запах горячего металла и керосина.

Я лежал на земле, присыпанный снегом и обломками. Надо мной, зацепившись за сосны, висела искореженная кабина Ми-8. Лопасти несущего винта торчали в разные стороны, одна — глубоко ушла в землю, пробив её, как нож масло. Из двигателя валил чёрный дым, но огня не было — топливо вытекло ещё до удара.

— Поляков! — крикнул я. Голос сел, слова выходили с хрипом. — Кубик!

Но ответа не было.

Я попытался подняться. Левая рука не слушалась — болело плечо, и каждое движение отдавалось тупой пульсацией. Перелом? Вывих? Я не знал. Главное — я был жив.

— Тиммейт, — позвал я.

— Тиммейт, мать твою!

Ничего. Только потрескивание в наушнике.

Я посмотрел на бокс, который висел на поясе. Корпус был треснут.

Я выругался и пополз к вертолёту. Ноги слушались плохо, но я упрямо переставлял их — одну за другой, как тогда, на берегу. Сквозь снег, сквозь обломки, сквозь боль.

Кабина была разорвана. Я заглянул внутрь — и увидел Кубика. Он сидел на своём месте, пристёгнутый ремнями, но голова его была неестественно вывернута, а глаза смотрели в никуда. Полякова в кабине не было.

— Поляков! — крикнул я снова, не дождавшись ответа.

И я посмотрел на небо. Звон в ушах становился всё тише, а сквозь него пробивался ещё один шум — вертолётного винта.

Ежу было понятно, что сначала сбили, а потом пошли посмотреть, как у нас дела. Кто же у нас такой смелый, что подбивает вертолёты ГРУ с сотрудником ФСБ на борту?

И звук превратился в картинку: где-то там, за сопками, уже кружил вертолёт. И он шёл по нашему следу.

Ну, с-суки, так вы встречаете людей, которые решили быть верными Родине до конца⁈