Патруль 7

Глава 9 Сон и быль

Стук повторился. Три удара, глухих, словно не костяшками, а чем-то мягким. Парень в натовском камуфляже стоял у капота, слегка покачиваясь. Грязь на его лице засохла полосами, как боевой раскрас, а на груди зияло тёмное, влажное пятно. Но оружия у человека с собой не было. Но мой палец сам лёг на спусковой крючок «глока», засунутого между сиденьем и ручником. Сердце колотилось, а по спине, несмотря на духоту в салоне, бежали ледяные мурашки. Вокруг машины сгустилась не просто ночь, а какая-то черно-белая, выцветшая тьма, и воздух за окном стал тяжёлым, сырым, пахнущим болотом и прелью.

Пришедший не двигался. И непонятно было, чем стучали, потому что до машины он бы не дотянулся. Он просто стоял и смотрел сквозь стекло прямо на меня, и в его глазах не было ни злобы, ни азарта охотника. Только какая-то странная, тоскливая усталость.

— Ты кто? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло, будто я не спал, а несколько часов кричал в беззвучную пустоту.

Он не ответил. Только улыбнулся краешком окровавленных губ — кривой и болезненной улыбкой.

Перебарывая животный, первобытный страх, я нажал кнопку блокировки дверей, и, сжав рукоять пистолета, толкнул дверь наружу. Воздух ударил в лицо холодом, хотя даже ночью тут должно быть тепло. Я вышел, придерживая ствол у бедра, и тут же почувствовал: мы с ним находимся по разные стороны. Там, где стоял я, машина ещё хранила тепло, фары тускло освещали кусок гравийной дороги и чахлые кусты. Странно, я ведь глушил двигатель перед сном. А там, где стоял он, царила тьма. Почти осязаемая дымка, из которой он словно был едва вышел, словно хотел, чтобы я его видел.

— Привет, — произнёс он по-английски. Голос тихий и какой-то безжизненный.

— Привет, — я не убирал пистолет. — Ты кто?

Он посмотрел на мою руку с оружием, потом снова на лицо, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

— Ещё никто, — сказал он.

— А чего в окно стучал? — спросил я, понимая, что диалог какой-то детский у нас с ним выходит.

— Да так… — Он повёл плечом, словно хотел поправить несуществующий ремень с оружием. — Вижу, ты домой возвращаешься?

Я промолчал. Внутри всё сжалось. Как он мог знать, куда я еду? Я глянул на дорогу, но она уходила в туман, и ни огней, ни очертаний машин — ничего. Только эта серая, всепоглощающая пустота тумана.

— Как ты узнал? — спросил я, чтобы сказать хоть что-то.

— Говорю же — вижу, — он кивнул на мою машину, на рюкзак в салоне, на моё лицо со шрамами. — А дома тебя ждут?

— Ждут, — ответил я, чувствуя, как вопрос задел что-то глубоко внутри.

— А меня уже нет, — он усмехнулся той же кривой улыбкой. — Но я всё равно приду.

— А где все твои? — спросил я, оглядывая пустынную дорогу. — Ты один тут ночью по туману ходишь?

— Мои меня предали, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Как, кстати, и тебя.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил я.

Он сделал шаг вперёд, и свет от моей машины упал на него под другим углом, высветив то, чего я не заметил сразу: его камуфляж был изорван, левый рукав висел пустой, пристёгнутый к пояснице, а на месте глаза была запёкшаяся тёмная корка.

— Медведь больше не главный зверь в лесу, — заговорил он, и голос его прозвучал с эхом, словно доносился из колодца. — Олень загнал его в берлогу и не выпускает. Загнал в берлогу вместе с соколом, что дальше всех видит. А медоеда ещё до пролива схватят и отдадут чучельникам.

— Зачем? — слова застревали в горле. Медведи, олени, какой нахрен медоед? Но картинка, которую он рисовал, с пугающей ясностью накладывалась на то, что говорил Ракитин. Дядя Миша, которого зажимают. И Совет ОЗЛ, который пытается меня утилизировать.

— А зачем он возвращается? — парень снова усмехнулся. — Вернувшиеся не должны возвращаться. Вернувшиеся не должны… я возвращаюсь, пускай меня там и не ждут.

— Бля, что ты несёшь?.. — выдохнул я, пятясь к машине, но ноги вдруг стали ватными, будто я увяз в той самой сырой земле, запах которой витал вокруг. — У вас в армии США наркотики разрешили, или что?

Он не ответил. Только посмотрел на меня своим единственным глазом, и в этом взгляде не было безумия.

— Ипотеку оплати ещё на Аляске, если уже решил, — сказал он, разворачиваясь. — А то Эмили тяжело будет. Да и я тогда второй раз умру.

— Откуда ты знаешь про Эмили? — произнёс я ему в догонку, но он уже шёл прочь, в туман, и с каждым шагом его фигура таяла, съёживалась, как кипящая фотоплёнка.

Я шагнул было за ним, но ноги не слушались, свет от машины словно держал меня, как страховочный трос альпиниста, и не пускал во тьму. А из тумана, сквозь его истаивающий силуэт, вдруг проступила картинка: дом Эмили с белыми ставнями, совсем такой, каким я его видел. А по сырой траве к этому дому, оставляя за собой след примяная траву, полз ребёнок. Грудной, с целеустремлённо направленным взглядом, склизкий, словно только что родившийся. Он полз и тянул к дому крошечную руку. И чем ближе он подползал, тем более ярче становился дом Эмили, трава зеленела, и даже небо проклёвывалось сквозь туман и ночную темноту своей голубой пеленой, и этот парень полз, чтобы сделать то место лучше.

А я просто смотрел и смотрел. А потом мир дёрнулся, рассыпался на тысячи осколков света, и тьма сжалась в тугой, пульсирующий комок где-то в затылке.

— А-а-а-а! — вырвался рык из моего горла.

И я проснулся в машине, когда солнце уже било в лицо, прожигая веки даже сквозь закрытые глаза. Лоб был мокрым, рубашка прилипла к спине, а рука всё ещё сжимала «глок», который я так и не вытащил из пространства между сиденьем и рычагом коробки передач. В салоне было душно и сухо. Никакого тумана. Никакой сырости. Только запах нагретого пластика и дорожной пыли.

Первым делом я открыл окна и двери, глубоко вдыхая свежий воздух, оглядываясь. Мой временный, как и всё в этом мире, Ford Focus стоял на том же месте, у лесистой дороги, где я и припарковался. Вокруг щебетали птицы, высоко в небе, пробиваясь сквозь кроны, стоял солнечный день. И никакого парня. Никакой фермы. Никакого ползущего из мрака к расцветающей картинке ребёнка.

Я позволил себе глубоко дышать сухим воздухом. Вокруг пахло хвоей и нагретой землёй.

— Тиммейт, — позвал я.

— Слушаю, Четвёртый, — отозвался он мгновенно. — Твои физиологические показатели: частота сердечных сокращений — сто сорок пять ударов в минуту, давление повышенное. Это на двадцать процентов выше среднестатистического для утреннего пробуждения. Ты видел плохой сон?

Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони, комбинированной кожей тактических перчаток.

— Моё подсознание сгущает краски, — произнёс я.

— Что ты имеешь в виду? — в голосе ИИ появилась новая, настороженная нотка.

— Помнишь, я говорил, что видел вспышки? Яркие и живые, словно галлюцинации?

— Да, ты упоминал. Твой психологический профиль…

— Да забей на мой профиль, — перебил я, бегло рассказав ему про свой сон и, добавив свой комментарий, — Моё подсознание говорит мне, что меня задержат ещё на Аляске, оно говорит мне, что, скорее всего, мои кураторы с ОЗЛ уже отстранены, и советует оплатить ипотеку Эмили ещё в США.

Тиммейт молчал дольше обычного. Это молчание было внутренним анализом, словно он перебирал варианты.

— Четвёртый, — наконец произнёс он, — анализируя твои слова и сопоставляя их с данными, которые у меня есть, я вынужден сделать предположение, выходящее за рамки моих стандартных алгоритмов.

— Давай, без конспирологии и без мистики. Я не могу видеть будущее, не говорю с призраками, а всё, что я вижу, — это способ моего подсознания общаться с сознанием, — произнёс я и завёл двигатель, но не тронулся с места.

— Зря, конспирология — это самое интересное, тут главное шапочку из фольги вовремя надеть, — выдал Тиммейт.

— Я не доверяю Ракитину, — произнёс я.

— А как ты считаешь, полковник ГРУ хочет, чтобы главное оружие ОЗЛ вернулось на Родину и началась война между своими, пускай и в чужом ведомстве? Проще занять позицию уже выигравших. Ну не готово наше правительство ещё проекту «Вернувшиеся», с их точки зрения вы психи, а клинически так оно и есть. Но когда псих считает, что он может управлять в одиночку роем дронов и пишет для этого ИИ, это немного выходит за рамки.

— Давай без аллегорий, что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Давай, на примерах верований. Мы с тобой знаем, что никакого Ада и Сатаны не существует, пускай ты и веришь в Бога и даже в церковь ходил. Для тебя Ад и Сатана — это нечто социальное, коллективное, то зло, с которым надо бороться. Но представь, что есть долбанавт, который считает Сатану реальным персонажем, мало того, он этот долбанут — с ним говорит, точнее, думает, что говорит. И мало того, этот дебил получает от него приказы: типа насри под дверь, убей кота.

— Давай ещё короче, — попросил я.

— Короче так короче: Сатана — миф, но сатанизм — верование, которое сподвигает людей совершать зло, которое ты как хранитель Порядка должен останавливать. Подытожу: борясь с сатанистами, ты должен воспринимать их реально, не важно, что там они про себя думают. Если у долбанавта в руках нож, это убийца.

— Ссука, я тебя отключу. Что ты несёшь? Какой ещё сатанизм?..

— Я несу то, что вера и убеждения дают моральную силу, с которой нельзя не считаться. А безумство даёт огромную силу. Попробуй как буйного психа скрути — для таких нужно двое, а лучше трое крепких санитаров с разрядами по борьбе. И по моему разумению, кто-то наверху решил вас, ОЗЛ, прикрыть, приравняв ваш отдел к психам из уничтоженной Аненербе.

— Почему? — не понял я.

— А вы вместо того, чтобы Ярополка лечить иглоукалываниями в мозг, меч ему выдали, а тебя деньгами завалили, а Тиму технологии дали. Да ещё и междоусобицу устраиваете. Это, Четвёртый, никому не надо! Или вы хотите, чтобы Президент лично вас мирил?

— Я тебя правильно понял, что ты предлагаешь мне сдаться ГРУшникам на Аляске?

— Вариантов много: вернись на ферму к Эмили, вывези Иру в Таиланд с животными вместе, сделай себе пластику, Ире пластику, собакам и коту пластику — и живи новой жизнью слонов паси, в Таиланде это почётно и гражданство дают.

— Я не для этого «возвращался», — покачал я головой.

— Вот. А вот это уже верование, которое заставляет тебя рисковать своей жизнью, чужими жизнями и, идти вперёд, как твой медоед из сна. А ипотеку Эмили я оплачу, даже если ты и я погибнем, отложенными платежами из фондов поддержки ветеранов горячих точек Америки.

— Я по твоему болен? — спросил я.

— А кто из вас здоров? — спросил в ответ Тиммейт. — Вот сейчас твоё подсознание через сон дало тебе повод усомниться в плане. Это как минимум требует проверки. Слепо доверять Ракитину нельзя, даже если дядя Миша скажет, что можно. С одной стороны, он твой вышестоящий начальник, но ты ведь веришь, что ты вернулся не для того, чтобы следовать указаниям напрямую.

— Всё так. Давай Иру вывезем из России, пока я там всё не налажу? — попросил я.

— Давай. Если у нас с этим возникнет проблема, то будем знать, что тебя обложили… — согласился Тиммейт.

— Тиммейт, — позвал я, откидываясь на водительском сиденье и прикрывая глаза. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали свинцовые грузила. — Мне нужно нормально отдохнуть. Поспать хорошо. Хотя вроде бы недавно отдыхал у Эмили. Как считаешь, тут можно выспаться?

В наушнике раздался шорох — Тиммейт делал вид, что задумался. Или на самом деле перебирал варианты. С этим ИИ никогда не угадаешь.

— Четвёртый, анализ твоего «отдыха» у Эмили показывает, что за двое суток ты спал суммарно не более девяти часов. При этом твои физические нагрузки включали: марш-бросок на двадцать километров, рукопашную схватку с наёмниками, засаду в кукурузном поле и интенсивную кардиотренировку, которую я классифицирую как «сексуальный марафон». Твой организм работает на дофамине и адреналине. Анализ твоего отдыха показал, что это не отдых, а отсрочка. Эмили что-то знала, когда говорила продолжить отсыпаться.

— То есть спать хочется не потому, что я устал, а потому что я загнал себя? — уточнил я.

— Именно. Твой психологический профиль сейчас близок к состоянию, которое военные врачи называют «боевое истощение». Тебе нужно минимум восемь часов непрерывного сна в безопасном месте. В лесу на голой земле под открытым небом — это небезопасно. Но…

Тиммейт сделал паузу, и я почти физически ощутил, как он там, в своих цифровых глубинах, принимает решение.

— Я добавил палатку в тайник. Компактную, одноместную, с москитной сеткой. Там же спальник и коврик. Всё, что нужно для нормальной ночёвки.

Я открыл глаза, посмотрел на лес, на просёлочную дорогу, которая вилась между стволами, на редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь кроны. И тут я понял, что нормальный сон мне больше не светит.

Потому что нормальный сон — это когда знаешь, что никто не придёт с ножом. Когда не нужно держать глок под рукой. Когда не отвлекаешься на каждый шорох, зная, что это ветер, а не очередной охотник за полутора миллионами. У меня такого не было уже давно.

— Где тайник? — спросил я, заводя двигатель.

— В двух километрах отсюда, на северо-восток. Старая фермерская усадьба, заброшенная лет десять назад. Там есть каменный погреб — единственное, что уцелело после пожара. В погребе, под грудой битого шифера, будет закладка. — Тиммейт нарисовал на своём экране карту. — Машину оставишь в полукилометре от места, в овраге за живой изгородью. Дальше пешком. Не хочу, чтобы кто-то связал Ford с тайником.

Я кивнул и тронулся. Дорога виляла между полями и перелесками, и я то и дело поглядывал в зеркала заднего вида.

Через двадцать минут я свернул на проселок, заросший по краям кипреем и репейником. Кусты царапали бока машины, оставляя на серой краске светлые полосы. В овраг, который указал Тиммейт, я заехал аккуратно, притёрся к живой изгороди из боярышника. Выключил двигатель, вытер всё, чего касался, салфетками и нажал кнопку центрального замка. Засунулв ключи в выхлопную трубу.

— Дальше пешком, — подтвердил Тиммейт.

Путь до усадьбы занял минут двадцать. Я шёл вдоль старой, заросшей травой колеи, стараясь не наступать на сухие ветки. Лес здесь был молодым — лет десять-пятнадцать, не больше. Берёзы и осины теснили друг друга, а под ногами хлюпала прошлогодняя листва, перемешанная с грязью.

Усадьба открылась внезапно. Сначала я увидел кирпичную, чёрную от копоти трубу, торчащую из зарослей крапивы. Потом — остатки фундамента, заросшие иван-чаем. И наконец — погреб.

Он был сложен из серого камня, полукруглый свод, обвалившийся с одного края. Квадратная дыра была входом вниз, заросшая папоротником, из которой тянуло холодом и сыростью. Я посветил фонарём внутрь. Стены покрыты плесенью, пол был земляной, усыпанный битым шифером и стеклом.

— Под грудой шифера, — напомнил Тиммейт.

Я спустился вниз, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях. Отшвырнув несколько кусков шифера, я нащупал брезентовый мешок. Тяжёлый, килограммов на десять, и вытащил его на свет.

Внутри оказалось всё, что нужно для нормальной ночёвки. Палатка зелёная и одноместная. Спальник с компрессионным мешком. Коврик. Три полуторалитровых бутылки. Банка тушёнки. Две пачки армейского сухпайка США с надписью MRE и спички в гермоупаковке. Плюс маленькая аптечка.

— Тиммейт, — сказал я, перебирая содержимое. — Еда нормальная закончилась?

— Сухпайки очень калорийные. Твоему организму сейчас нужны калории, а не вкусовые ощущения. Надо было соглашаться на условия Трампа, ел бы сейчас бургеры, — ответил ИИ, токсчино меня подколов.

Я упаковал всё обратно, взвалил мешок на плечо и выбрался из погреба. Солнце уже перевалило за полдень клонясь к кронам леса.

— Будет ли следующая машина? — спросил я.

Тиммейт молчал несколько секунд. Я уже знал это молчание — оно означало, что он пересчитывает варианты, взвешивает риски, прокладывает маршруты.

— Машина будет, Четвёртый. Но не сразу, — наконец произнёс он. — После того как ты пересечёшь границу Кентукки, тебе придётся пройти пешком ещё около двадцати километров. До города Боулинг-Грин. Там, на стоянке трейлеров у автотрассы I-65, я организовал ещё один Ford. Только не Focus, а F-150. Надёжнее для этих дорог. Но до него нужно дойти.

— Принято, — произнёс я и, присев на руинах фермы, устроился есть.

Но только я открыл бутылку с водой, мой сотовый начал пищать.

— ОЗЛ, спецсвязь. Будешь брать трубку? — спросил у меня Тиммейт.

— Как считаешь, что им надо? — спросил я.

— Скворечника тебя лишить хотят, наверное, за то, что долго идёшь домой, — сыронизировал Тиммейт.