Патруль 7

Глава 22 Окно в Россию

Город Ном встретил меня серым небом и холодным ветром с пролива. Городок оказался именно таким, как я себе представлял, тут было — несколько улиц, деревянные дома, пара гостиниц, магазинчики и бесконечная тундра вокруг. Никаких тебе небоскрёбов, никаких пробок. Только ветер, который дул отовсюду сразу.

Я снял номер в самой дешёвой гостинице из двух, поселившись в маленькой комнатушке с продавленной кроватью, видавшим виды ковром на полу и батареей, которая грела едва-едва. Что после палатки и ночёвок в тайге казалось изыском. Моё окно выходило на залив, и я мог часами смотреть на воду — серую, холодную и бескрайнюю.

— Тиммейт, — позвал я, устроившись на кровати.

— Слушаю, Медоед.

— Соедини с Ракитиным.

Телефон пиликнул несколько раз, потом в динамике раздался чуть хрипловатый, знакомый голос.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — проговорил я.

— Кузнецов? Ты где? — спросил меня Ракитин.

— В Номе, товарищ полковник. Добрался.

На том конце повисла пауза. Я слышал, как он зажигает сигарету, делает глубокий вдох и выдыхает.

— Я не знаю, как ты это сделал, — сказал Ракитин наконец. — Но в России для тебя всё обернулось к лучшему. Твоя задача сейчас — поселиться в отеле и ждать моего звонка на этот номер.

— Сколько ждать? — спросил я.

— Столько, сколько понадобится. Не высовывайся и не привлекай внимания. И жди.

Связь прервалась. Я опустил телефон, посмотрел в окно на серое море.

— Тиммейт, что думаешь?

— Думаю, что у тебя нет выбора, Медоед. Ты на краю мира, через пограничников наших и их ты не пройдёшь без его помощи, они тут совершают совместные рейды, но больше заняты рыбаками. Плюс погода, плюс радары. Вплавь не переплыть, это не река между Аляской и Канадой, а лодку найдут и арестуют.

Я усмехнулся. Выбор был всегда: на худой конец можно снова купить документы и вернуться в США, где жить и «работать» нелегалом, благо Блэк-лист всегда полон заказов. И я себя вдруг поймал на мысли, что думаю сейчас как Сороковой — разбойник-казак из времён Ермака. Я так и не узнал, как его звали, но убил и, кажется, что-то перенял от него. С-сука, как это работает?.. Это ж мне теперь в борцовский зал нельзя ходить, потому что во мне будет просыпаться Серёжа Сидоров, он же Саймон. Вот коллектив удивится, когда увидит, что у кого-то встаёт на броски и приёмы. Без всякой там сексуальной темы, просто от осознания, что причинил боль техникой.

— Дай связь с Ирой! — произнёс я.

Тиммейт молчал несколько секунд — видимо, прокладывал защищённый канал через полмира.

— Соединяю, Медоед. Говори недолго, сигнал нестабильный.

В динамике раздались гудки. Один, второй, третий. Потом щелчок, и я услышал её голос — такой родной, что у меня перехватило дыхание.

— Алло? Слава? — Ира говорила тихо, словно боялась, что связь оборвётся.

— Привет, Ир. Это я.

— Слава, боже… — она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. — Я так скучала. Ты даже не представляешь.

— Представляю, — сказал я. — Я тоже.

На экране телефона, который я держал перед собой, появилось её лицо. Ира сидела на белом шезлонге, в лёгком сарафане, с широкополой шляпой на голове. За её спиной шумело море — бирюзовое, настоящее, не чёрно-серое, как здесь, у Аляски. Она загорела, стала ещё красивее, хотя куда уж больше. Только глаза остались печальными, так бывает когда ждёшь кого-то с войны.

— Где ты? — спросила она. — Ты в США? Я слышала в новостях весь тот ад, который там творился…

— Ну да, частично это всё тоже сделал я. А так всё хорошо, — перебил я. — Всё утряслось. Я должен приехать в Кремль. И наконец-то покину США.

— В Кремль? — Ира округлила глаза. — Ты шутишь?

— Путин сказал, что ждёт. И у меня две догадки: либо наградят, либо накажут за то, что такой кипеш навёл.

Она засмеялась — тем смехом, который я так любил, когда она запрокидывала голову и глаза становились совсем светлыми.

— Дурашка ты мой, — сказала она. — Как ты там без девушки?

— Знаешь, Ир… — начал я, подбирая слова, и скатился в юмор. — У меня теперь стоит на насилие.

Она не поняла сначала. Смотрела на меня, хмурясь, потом до неё дошло.

— В смысле — стоит? — переспросила она, и в голосе прорезалась та нотка, когда она уже знает ответ, но хочет услышать своими ушами.

— В прямом, — сказал я. — Когда я применяю технику, когда ломаю кому-то кости… я получаю удовольствие. Такое… странное. Ниже пояса.

Ира молчала. Секунду, другую, третью. Потом улыбнулась, улыбкой, от которой у меня сердце замирало.

— О, отлично, — сказала она. — Как раз моя плётка и красный шарик пригодятся.

Я не сдержал усмешки.

— Не, тут куртка для дзюдо нужна или для самбо. Вот блин, меня к Путину позвали, вдруг он меня на ковёр позовёт? Неловко будет, по спецслужбе разойдётся слух, что есть чекист, у которого стоит на президента, — пошутил я.

— Ты у меня такой дурашка, — произнесла Ира, качая головой. В её глазах блестели слёзы — не грусти, а слёзы счастья, от того, что любимый человек жив, что он говорит с тобой, пусть и через экран, пусть и с другого конца света.

— Не без этого, — буркнул я, отводя взгляд.

Мы помолчали. Слышно было только море — у неё тёплое и бирюзовое, а у меня холодное и серое. И где-то между нами — тысячи километров, границы, страны.

— Слава, — сказала она тихо. — Я тут хожу на экскурсии. Смотрю храмы. Кормлю слонов. На обезьяний остров ездила, знаешь, там такие забавные обезьянки, они прямо из рук бананы берут.

— Дорогая, не бойся, я вернусь к тебе даже из ада вернусь! — произнёс я.

Ира посмотрела на меня долгим взглядом, а потом произнесла:

— Если бы я боялась, я бы не выходила за тебя замуж. Ты же киллер, на службе у государства. Я всегда знала, что ты можешь не вернуться. Но ты всегда возвращался. И сейчас вернёшься. Я в тебя верю и верю тебе, потому что я тебя люблю, — сказала она просто. — А любовь — она сильнее любой пули.

Я не нашёл, что ответить. Ох уж эти писательницы женских романов про любоФФЬ. Я просто смотрел на неё, запоминая каждую чёрточку на её лице, каждую прядь светлых волос, выбившуюся из-под широкой соломенной шляпы.

— Ир, — сказал я наконец. — Я скоро буду. Потерпи ещё немного.

— Я всегда терпела, — ответила она. — И подожду. Сколько надо. И знаешь, с России снова начали заказывать картины, те, что у нас лежат в мастерской.

Связь начала шуметь — Тиммейт предупреждающе пиликнул в наушнике.

— Медоед, сигнал слабеет. Нужно заканчивать.

— Я тебя люблю, — сказал я быстро, потому что знал — если не скажу сейчас, потом может быть поздно.

— И я тебя, — ответила Ира. — Возвращайся, мой тропический рыцарь.

Экран погас. Я опустил телефон, глядя на своё отражение в потухшем стекле. Усталое лицо, отросшая крашеная борода и шрамы.

— Тиммейт, — позвал я.

— Слушаю.

— Напиши Еноту, пусть отправит картины по возможности, а у Иры возьми координаты, кому.

— У меня есть координаты, это снова закрытые города.

— И скажи, у меня стоит на насилие, видимо, подхватил от Сидорова, и хочется выполнять разбойничьи контракты в Блэк-листе, а это, видимо, от Сорокового. Я нормальный?

— Режим друга-психолога включён, — ответил ИИ. — Ты убил десятки людей, у тебя эрекция на насилие, ты хочешь заниматься тёмным ремеслом за деньги и разговариваешь с искусственным интеллектом, который сидит у тебя в ухе. Доктор Вайнштейн сказал бы, что тебе надо отдохнуть, и тут я с ним частично согласен. Я же думаю, что ты внушаем, за счёт пробелов в самопознании ты слишком близко воспринял слова Блэквуда. При том при всём, что реально ты с ним даже не встречался. Ты подошёл к дому, увидел галлюцинацию и пошёл дальше. Нет, Медоед, ты не нормальный! Но потому ты еще живой. Нормальный бы не выжил.

Я усмехнулся, откинулся на подушку и закрыл глаза.

За окном шумело море. Где-то там, за проливом, была Россия и дом. И новая жизнь, в которой мне предстояло научиться быть не только патрульным. Хотя, наверное, меня в патруль уже не возьмут, побоятся, что я у них в районе гражданскую войну буду останавливать. Но одно меня глодало: почему на мою голову постоянно что-то сыпется?

Хоть сейчас прекратило, и осталось лишь ждать. Ждать звонка от Ракитина. Ждать, когда откроется «окно» возможности. Ждать, когда я смогу сделать последний шаг с этой звёздно-полосатой страны.

— Тиммейт, — сказал я, проваливаясь в сон.

— Слушаю.

— Разбуди, если что.

— Обязательно, — ответил ИИ. — Спи, Медоед.

И я уснул, как и всегда, без снов, без видений. Только шум холодного прибоя и далёкий голос Иры, который всё ещё звучал в голове: «Возвращайся, мой тропический рыцарь».

Неделя в Номе тянулась медленно, как патока.

Дни были похожи один на другой: серое небо, холодный ветер, бесконечное море за окном. Я выходил на улицу только по вечерам, чтобы купить еды в маленьком магазинчике через дорогу.

Иногда я спрашивал у ИИ:

— Тиммейт, что не так? Почему они тянут со звонком?

ИИ молчал несколько секунд, потом отвечал:

— Море неспокойно, Медоед. Сезон штормов начинается рано в этом году. Может быть, с этим связано. Или они ждут, когда патрулирование ослабнет.

— Ты же можешь заглянуть в их расписание? — спросил я.

— Не могу. А если бы мог, то, зная наших, могу представить, что в расписании — одно, а на деле совсем другое. Плюс погода, которая не подчиняется ни графикам, ни приказам.

Я кивал и снова смотрел в окно. Волны накатывали на серый берег, разбивались о камни, отступали. Время тут тянулось слишком медленно.

На третий день я начал считать дни.

На пятый — перестал.

А на седьмой — телефон зазвонил.

— Кузнецов, — голос Ракитина был деловитым. — Завтра в три часа ночи по местному времени. На южной оконечности бухты, за старым рыбоперерабатывающим заводом. Будет резиновая, моторная лодка. Твоя задача — пересечь пролив по нейтральным водам.

— А как я её найду в темноте? — спросил я.

— Пройдись по берегу, возьми любую! Первую, какую найдёшь, — пошутил он.

— Понял. Дальше плыву по карте? — тут моряки меня бы поправили: кто ходит, а кто плавает, но Ракитин и я не были моряками.

— Карта и компас будут в лодке, непромокаемый мешок для электроники и спасательный жилет. Идёшь строго на запад, пока не упрёшься в остров Крузенштерна. Огибаешь его с юга. Потом — прямо на северо-запад, между островами. Граница между Россией и США проходит посередине пролива. Тебе нужно держаться западнее. Далее, от мыса Принца Уэльского до острова Ратманова — это восемьдесят километров по прямой. Твоя задача — пересечь пролив в самом узком месте. Это между островами. Там всего четыре километра. Но этот участок — самый опасный. Там и граница, и патрули, и течение сильное.

— А что по ту сторону?

— На острове Ратманова — погранзастава. Обходи стороной. Дальше — Чукотка. Там, в бухте Провидения, зажжёшь красный файер и тебя встретят. Всё понятно?

— Понял.

— Выполняй. И береги себя.

Связь прервалась. И я убрал телефон.

— Ну что, Медоед, — сказал ИИ в наушнике. — Готов к последнему рывку?

— Готов, — ответил я и начал собираться.

А в три часа ночи я стоял на берегу, всматриваясь в темноту. Ветер дул с моря, холодный и солёный, пробирал до костей даже сквозь куртку и свитер. В руке я держал рюкзак, в котором лежали все мои пожитки — сменная одежда, остатки еды, фонарик, нож и запасной пауэрбанк для Тиммейта, оружие Сорокового. Наушник Тиммейта я поставил в правое ухо и изолировал его, плотно заклеив целлофаном и пластырем, чтобы не промок случайно при падении в ледяную воду.

Прогулявшись по берегу, я нашёл лодку. Она была маленькой, надувной, с подвесным мотором. На дне лежали два весла, канистра с бензином, спасательный жилет и запечатанный пакет, плюс непромокаемый рюкзак аквалангиста для техники.

Я разорвал пакет. Внутри оказалась пластиковая, ламинированная карта с нанесённым маршрутом красным маркером. И компас. Старый, в жёлтом корпусе, со светящейся в темноте шкалой.

Я надел спасательный жилет, затянул лямки. Проверил бензин. Привязал рюкзак и бокс с Тиммейтом к страховочному тросу.

— Всё, Медоед? — спросил ИИ.

— Всё, — ответил я, отталкиваясь от берега.

Мотор взревел, и лодка рванула в темноту.

Вода была чёрной, как чернила. А небо — ещё чернее. Только звёзды, которые почему-то здесь, на Аляске, казались ярче, чем где бы то ни было. Кроме звёзд, тут светили ещё и огни, что отмечали береговую линию.

Я вцепился в румпель мотора, чувствуя, как лодка подпрыгивает на волнах. Холод обжигал лицо, и платок с очками помог и тут.

— Тиммейт, — крикнул я, перекрывая шум мотора. — Курс?

— Двести семьдесят градусов, Медоед. Держи на запад.

— Скажи левее или правее, — произнёс я.

Я посмотрел на компас, висящий на шнурке на шее. Светящаяся стрелка дрожала в такт вибрации мотора, но упрямо показывала нужное направление.

— Понял, правее. Ещё, теперь прямо, вот так и держи, маршрут построен! — проговорил он.

Мы шли около часа. Берег исчез — сначала огни, потом и сама земля растворилась в темноте. Вокруг была только вода и небо. И холод. Лютый, пронизывающий холод, который пробирался под куртку, под свитер, под кожу.

— Тиммейт, сколько ещё до острова?

— По моим расчётам — около двух часов. Но ты идёшь медленнее, чем я предполагал. Волны сильные.

— Это не я, это мотор, — выдохнул я. — Но лучше медленнее и точнее, чем перевернуться на волнах.

И я попытался выжать из мотора максимум.

Лодка летела по волнам, подпрыгивая и зарываясь носом в воду. Ветер выл где-то высоко, смешиваясь с шумом двигателя и плеском волн. В какой-то момент я перестал чувствовать пальцы — они одеревенели и превратились в бесполезные придатки.

Но я сжал румпель сильнее и направил лодку вперёд, иногда меняя руку.

Остров Крузенштерна я заметил, когда до него оставалось метров двести. Чёрная скала, торчащая из воды, без единого огонька, словно тень на фоне звёздного неба.

Я обогнул его с юга, как велел Ракитин. Течение здесь было сильнее — лодку кидало из стороны в сторону, и мне пришлось сбросить скорость, чтобы не перевернуться.

— Остров Ратманова прямо по курсу, — сказал Тиммейт. — Четыре километра. Держись западнее.

Я посмотрел в ту сторону, куда указывал компас. Там, в темноте, угадывалась ещё одна тень — больше и массивнее. На её фоне, высоко на скале, мерцал огонёк погранзаставы.

Тут надо было снизить обороты, и я снизил. Лодка пошла вперёд — медленно и почти бесшумно.

Остров Ратманова приближался. Я видел целое здание — серое, бетонное, с квадратными окнами, в которых не горел свет. И мачту с антеннами — высокую, металлическую, уходящую в небо.

— Тиммейт, сколько до границы?

— Ты уже на ней, Медоед. Поздравляю. Ты снова в российских водах.

Я выдохнул. Не верилось. После всего — после Америки, после погонь, после перестрелок, после этой бесконечной дороги — я снова был дома.

Обогнув остров с севера, я шёл дальше. Берег Чукотки показался через час — чёрная полоса на горизонте, которая постепенно становилась всё толще и толще. Я направил лодку к ней, чувствуя, как силы покидают меня.

Мотор чихнул и заглох — и это когда до берега оставалось метров пятьдесят. Я выругался, взял вёсла и начал грести. Руки не слушались, пальцы не сгибались, но я грёб. Потому что выбора не было.

Наконец-то лодка ткнулась в почву. Я вывалился из неё, упал на колени и пригнулся к земле, касаясь её лбом.

— Поздравляю, Медоед, — сказал Тиммейт. — Ты в России.

— Спасибо, — прошептал я, зажигая файер и втыкая его в песок.

И через полчаса в темноте пролива зажёгся фонарик — жёлтый и мигающий. Что-то двигалось ко мне по воде.

Я сидел на борту лодки, глядя, как свет приближается. Дрожь била меня — то ли от холода, то ли от напряжения. Одежда, такое ощущение, промокла насквозь, но я не чувствовал ничего, кроме тупой, давящей усталости.

Мотор затих. Я увидел силуэт на воде — большую, квадратную «машину» с высокими бортами. Это был армейский катер. На борту не было опознавательных знаков — ни флага, ни номера. Только тёмно-зелёный борт, который сливался с ночной водой.

С катера спрыгнули двое.

Первый был коренастым, в чёрном тактическом костюме, с автоматом на груди и пистолетом на бедре. Лицо скрывала балаклава. Он держался чуть позади, прикрывая.

Второй шагнул вперёд. Этот был без балаклавы, с открытым, обветренным лицом. Лет сорока, короткая стрижка, седина на висках. На нём была простая камуфляжная куртка, на поясе — кобура с пистолетом. Никаких знаков различия, но я сразу понял: в этой группе он старший.

— Кузнецов? — спросил он, останавливаясь в двух шагах.

Я кивнул. Говорить не было сил.

— Пойдём, документы на базе покажешь! — произнёс он снова. — Там, благо, тепло.