Патруль 7

Глава 6 Прости, но…

Я замер, сжимая в руке пачку купюр внутри рюкзака, и весь мир сузился до звука — нарастающего, вибрирующего, рвущего тишину этого утра. Где-то высоко, за крышей, под облаками, скользила вертушка — вертолёт не известной мне модификации шёл на низкой высоте, и с каждым ударом лопастей мои пальцы сжимались, требуя взять не деньги, но Glock.

Эмили сидела напротив, и я видел, как её лицо меняется — от удивления к пониманию, и от понимания к чему-то мягкому, почти материнскому.

— Оу, я вижу, как ты напрягся, — сказала она. — Это просто пожарный вертолёт. Они постоянно тут летают в такую жару. Пожары возникают каждую неделю, особенно там, где ходят люди. Туристы костры не тушат, подростки балуются, фермеры что-то жгут… — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько усталого всезнания, будто она видела эти вертолёты сотни раз. — Не всё в этом небе летает за тобой, мой русский.

Я прислушался. Гул действительно удалялся, таял где-то за лесом, растворялся в вечернем воздухе, оставляя после себя только шелест ветра в верхушках деревьев и медленно сменяясь пением птиц, таких же далёких. Блю, который на миг поднял голову от лежанки, снова уронил её на лапы и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что тревога была ложной.

Слава, ты параноик, — обругал я себя. Хотя в голове уже проносилась картина: горящая ферма, свинцовый шквал, морские котики в шлемах с оружием с прицелами, и я выбираюсь через заднюю стену, пока Эмили кричит, просит не стрелять, а Блю бросается на меня и гибнет первым, потому что псы всегда гибнут первыми, прикрывая тех, своих, кому отдали во служение свою жизнь. Чаще зря.

— Прости, просто… — голос Эмили снова дрогнул, выдернув меня из этого, больного параноидального воображения. Она снова отвела взгляд, сцепила пальцы рук, и в этом жесте было что-то девичье, беспомощное. — Я не знаю, как просить тебя остаться. Хотя бы на месяц. Хотя бы на два. Пока банки не заберут мою ферму…

Она замолчала. Я молчал тоже. Потому что сказать было нечего. Потому что мы оба знали, что я не могу остаться. Никак не могу… Дома меня ждёт та первая, что поверила в то, что с киллером на службе государства можно жить и не бояться.

— Глупо, да? — Она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. — Предлагать террористу остаться на ферме в Джорджии. Как в дешёвом романе. Женщина ждёт мужа с войны, а вместо него приходит другой…

— Я не другой, я к сожалению такой же, — сказал я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. — И я не могу остаться.

— Знаю, — кивнула она. — Знаю. Просто… помечтала.

Она встала, поправила клетчатую рубашку, и в этом движении было что-то решительное. Словно она поставила точку там, где сама же открыла скобку. И только тогда я вытащил руку из сумки — с тем, за чем туда полез.

Пачки с купюрами ложились на стол плотной стопкой. Сотни, которые складывались в тысячи. Я выложил на стол всё, что нёс через Джорджию, всё кроме одной тысячи долларов — только затем, чтобы не пришлось убивать за еду.

— Стой… — Она смотрела на деньги, потом на меня. — Тут целое состояние!

— Мне всё равно нельзя их перевести через границу. А тут хватит, чтобы забыть о кредитах на год. Забыть на этот год и подумать — нужна ли тебе эта ферма.

Она не трогала пачки. Смотрела на них, потом на меня, и лицо у неё стало каменным.

— Выглядит так, словно я получила их за вчерашний секс, — сказала она тихо.

— Не за секс, — сказал я. — А за то, что поверила, что всё в жизни чуть сложнее, чем тебе рассказывают. Ну, или проще.

Я помолчал, чувствуя, как Тиммейт уже пульсирует в наушнике. Он что-то шептал, прокладывал маршрут, считал варианты. А потом я услышал его голос — тихий, деловой:

— Четвёртый, у меня есть идея.

И, выслушав робота я кивнул.

— А теперь, — сказал я, — когда мы друг другу доверяем… вот дополнительная мотивация. Как только я пересеку границу — я удалённо закрою твою ипотеку. Такая возможность у меня есть. Картели не просто так за мной охотятся, я кое-что у них отнял, пока они грабили ваш народ.

Она смотрела на меня. В её глазах мелькнула надежда, или недоверие, или и то, и другое вместе.

— Завязывай, — сказала она. — Я не так хорошо трахаюсь, чтобы спасть меня такой ценой.

— Как ты и говорила вчера, нас и правда уже трахнули, — напомнил я её вчерашние пассажи про дядю Сэма. — И это будет твоя возможность завязать с сексом с правительством, по крайней мере с изнасилованиями банком.

Она молчала. Смотрела на меня, на деньги на столе, на свои руки, всё ещё сцепленные в замок.

А потом коротко кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — И спасибо! Но сначала я вывезу тебя. А потом будем разбираться с ипотекой, с деньгами и с тем, зачем я вообще встаю каждое утро.

Она встала и сгребла деньги, убрав их в ящик. Не пересчитала, просто убрала, будто это была не годовая зарплата фермера, а мешок с кормом для кур.

— Фургон я загружу к вечеру, — сказала она. — Сейчас надо скотину покормить, дела доделать. А ты спи. Тебе сегодня в дорогу.

— Я и так спал ночью.

— Спи ещё, — повторила она, и в голосе её появилась та нотка, которая не терпит возражений, слишком долго она жила с солдатом, понимая, что нам надо больше всего. — Я разбужу.

Я лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как она ходит по двору, по дому. Голосил петух, Блю тявкнул на что-то, от ветра скрипела калитка, заставляя меня выглядывать в окно с оружием. Обычный день на обычной ферме в Джорджии, где через несколько часов должны были начать искать русского террориста с двумя шрамами на лице.

— Тиммейт, — позвал я.

— Слушаю, Четвёртый.

— Давай предположим, что я вступил в доверительные отношения с местным населением, — произнёс я.

— Ты в отличной форме. Я вчера весь день слышал, как вы друг другу доверяли.

— Спасибо. Что по маршруту? — спросил я.

— Маршрут будет проложен после того как тебя подвезут, когда ты снова пойдёшь своим ходом.

— Мне сегодня показалось, что она меня сдала, — произнёс я.

— Нет не сдала. Она не спала этой ночью. Когда ты уснул, она сидела рядом, смотрела на тебя и гладила пса. И улыбалась. Впервые за долгое время, судя по её эмоциональному профилю. Она не сдаст тебя, Четвёртый. Ей нечего терять. И у неё впервые за год появилось что-то, кроме долгов и могил.

Я закрыл глаза, а Тиммейт продолжал.

— Её ипотеку мы будем закрывать по-умному, чтобы к ней не пришли федералы с наркоденьгами, кстати.

Я кивнул, и сон наконец-то забрал меня.

Она разбудила меня, когда солнце уже клонилось к закату.

— Пора, — сказала она. — Фургон загружен. Поехали. Я подготовила тебе вещи Тома. В них удобнее будет выживать в нашей стране.

Я сел на кровати и увидел аккуратно сложенную стопку на стуле. Том был крупнее меня, но вещи сидели так, словно их выбирали для меня. Тяжёлые рабочие ботинки из толстой коричневой кожи, разношенные, мягкие, с натоптанной колодкой, давали понять — что они не натрут, не собьют ноги, в них можно идти днями и ночами. Плотные хлопковые носки, высокие, почти до колена. Шерстяная рубашка в клетку — тёмно-синюю, с чёрным и серым, тяжёлая, с застёжками на пуговицах, которые не треснут от мороза и не расплавятся от жара костра. Для верха была выдана лёгкая куртка-ветровка, почти новая, с множеством карманов, с капюшоном на завязках, и джинсы не чета тем, в которых я пришёл, истёртые на коленях и пропитанные пылью, а тёмные, с плотной тканью, с вытертым ремнём, на котором уже были прорезаны дырочки — под мой размер бёдер. И широкополая шляпа, такая же, как у шерифа, только старая, с обвисшими полями, с тёмным пятном пота у тульи. Я надел её и почувствовал себя почти местным.

— Вот, теперь ты похож на человека, который живёт здесь, — сказала Эмили, глядя на меня со стороны. — Только шрамы выдают. На, вот держи.

И она повязала мне на шею красный платок, словно пионерский галстук наоборот, каким можно было закрыть лицо от ветра или от сторонних глаз.

«Как повяжешь галстук — береги его, ведь он с нашим знаменем цвета одного», — мелькнуло у меня в голове.

Я накинул рюкзак, в который так и не положил HK416, а его я взял с собой, вдруг понадобится стрелять, а Glock сунул в карман куртки.

Во дворе уже стоял старый Ford Transit, он был белый, с облезшей краской, с ржавыми колёсными дисками. В кузове было сено, доверху, сухое, пахнущее лугом.

— Залезай, — сказала она. — Я сверху накидаю ещё, чтобы не видно было. И не шевелись, даже если остановят. Ну что, Слава, пусть нам с тобой повезёт! Моё полное имя Эмили Никсон. Если всё удастся — напиши мне через фейсбук. Я буду тебе рада, мой русский террорист.

— Понял, — улыбнулся я, забираясь в фургон.

Она набросала сверху ещё несколько вязанок — плотно и тяжело. И стало темно, и немного душно.

— Едем, — сказала она откуда-то сверху, и мотор зарокотал.

Мы тронулись.

Я лежал в сене, слушая, как гудят шины по грунтовке, ощущая каждую кочку. Её машина была раздолбанным корытом, но через час мы выбрались на асфальт, и ветер засвистел в щелях кузова. Иногда фургон замедлялся и даже останавливался, я слышал, как она здоровается с кем-то на дороге, смеётся чему-то, отвечает на вопросы.

Обычная женщина общается с соседями. Везя в своём обычном фургоне обычное сено.

Мы ехали долго. Час, два, три. Я потерял счёт времени, проваливаясь в тяжёлую полудрёму, когда тело расслаблено, но каждый нерв напряжён.

А потом фургон сбросил скорость. И резко остановился.

Снаружи послышалось:

— Добрый вечер, мэм, — услышал я чей-то голос. Мужской и молодой. — Проверка документов. Что везёте?

— Сено, — ответила Эмили. Голос у неё был чуть усталый. — На ферму, в Теннесси.

— Далеко едете?

— Часа четыре ещё. Может, кофе нальёте? А то я уже засыпаю за рулём.

Офицер хмыкнул.

— Кофе у нас есть. А в кузове что? Только сено?

— Только сено, — сказала она. — Хотите, открою? Только надо будет помочь потом его обратно скидать, а то я на три часа у вас тут застряну.

— Да нет, — сказал офицер. — Не надо. Документы у вас в порядке. — Эмили Никсон? Это ваша ферма южнее стоит?

— Пока моя, — сказала она. — Ещё два месяца. Потом банк заберёт.

— Сочувствую, мэм.

— Спасибо. Кофе-то дадите?

— Конечно. Проезжайте, встаньте вон там, у будки.

Фургон дёрнулся, проехал несколько метров, остановился. Я слышал, как она вышла, как хлопнула дверца, как разговаривала с кем-то — смеялась, шутила, рассказывала про ферму, про скотину, про то, какой нынче плохой год для сена.

Играя роль обычной женщины. В обычной своей жизни. Правда чуть счастливей, после вчерашних дня и ночи, и потому, что теперь у неё был выход из лабиринта, навязанного ей капиталом.

Потом она вернулась, хлопнула дверцей, завела мотор.

— Счастливого пути, мэм! — крикнул офицер.

— Спасибо, — ответила она. — И вам спокойной смены.

Фургон выехал на трассу, набрал скорость. Я лежал в сене, чуть отпуская HK416, и чувствовал, как пот стекает по спине.

— Четвёртый, — прошептал Тиммейт в наушнике. — Вы проехали первый пост. Шансы на успех операции — восемьдесят три процента.

— Молчи давай, про свои проценты, — сказал я.

— Принято.

И мы ехали ещё час. Потом фургон свернул на просёлок, затормозил, и я услышал, как Эмили вышла, обошла машину и начала раскидывать вязанки сена. Свет фонаря скользнул по моему лицу, и я зажмурился, вокруг была ночь или поздний вечер.

— Приехали, — сказала она тихо. — Дальше пешком.

Я выбрался из кузова, разминая затёкшие ноги. Ночь стояла тёплая, звёздная, где-то в полях стрекотали сверчки. Дорога здесь была узкой, гравийной, уходящей в темноту между двумя рядами деревьев. Ни фонарей, ни машин. Только мы, фургон и Блю, который выскочил из кабины и теперь сидел у ног Эмили, глядя на меня своими умными глазами.

Эмили стояла напротив, засунув руки в карманы джинсов. В свете фар её лицо казалось бледным, а глаза — слишком блестящими.

— Ну что, русский, — сказала она. — Дальше сам.

— Спасибо, — сказал я. — За всё.

Она покачала головой.

— Это тебе спасибо. За то, что появился в моей жизни. За то, что был человечнее со мной, чем вся эта страна за последний год.

Она шагнула вперёд, и мы обнялись. Крепко-крепко. Не как любовники, но как родственные души, как два человека, которые знают, что такое терять, и которые случайно нашли друг друга на краю света, чтобы через день расстаться. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою спину, как она утыкается лицом мне в плечо, как вздрагивают её плечи — может, от тихого смеха, а может, от слёз.

— Я бы предложила тебе меня трахнуть на прощание, — сказала она в моё плечо, и голос её дрожал от улыбки. — Но у меня после вчерашнего марафона всё болит.

Я усмехнулся, и этот смех вышел каким-то нелепым и скомканным.

— Вчера ты была особенно прекрасна, — сказал я.

Она отстранилась, посмотрела на меня. И улыбнулась тёплой улыбкой, которую я видел вчера, когда она стояла в моих объятиях, омываемая дождём на её ферме, дождём — предвестником скорых перемен к лучшему.

— Ну-ну, русский, — сказала она, качая головой. — Если бы ты женился на мне, я бы пилила тебя за маленькую зарплату, и ты бы тоже уехал от меня на войну. Береги свою супругу в России. Я бы передала ей, что ей с тобой очень повезло, но боюсь, она не оценит.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на неё, запоминая каждую черту, каждую морщинку у глаз, каждую прядь волос, выбившуюся из хвоста.

Она шагнула ко мне последний раз и поцеловала в губы — мягко, долго, без той отчаянной страсти, которая была вчера. Просто прощаясь, запоминая меня, а потом отступила.

— Иди, — сказала она. — Пока я не передумала, решив дождаться тебя из американской тюрьмы.

Я кивнул. Переложив HK416 в рюкзак, оставив снаружи только ствол, прикрытый мешком для сброса магазинов от брони. Затянул лямки, поправил шляпу.

— Спасибо, Эмили. Но ты меня бы не дождалась, таких как я, или убивают, или сажают на 30 пожизненных сроков.

— Иди, — повторила она. — И выживи. Ради неё. Ради себя. Ради того, чтобы однажды написать мне в фейсбук, что у тебя всё хорошо.

— Спасибо за всё, — ещё раз произнёс я.

— А если тебя всё-таки убьют, то передай Тому… Там, куда вы попадаете после смерти, что я его простила.

Я развернулся и пошёл вдоль просёлочной дороги. Гравий хрустел под новыми ботинками, шляпа прикрывала лицо от звёздного неба, а в спину мне светили фары старого Ford Transit.

Я не оборачивался. Но я знал, что она стоит и смотрит, ждёт, пока моя тень не растворится в темноте между деревьями.

— Тиммейт, — позвал я, ощущая, как свет фар больше не добивает до меня.

— Слушаю, Четвёртый.

— Где я и куда теперь?

— Ты в штате Теннесси, в пятнадцати километрах от границы округа, Четвёртый. Если идти на северо-запад по этой дороге, через шесть километров будет развилка. Там нужно свернуть налево, на старую лесную тропу. И идти часов 12 до города Мерфрисборо. И я рекомендую не останавливаться. Шансы на успех — восемьдесят один процент.

— Почему упали? — спросил я, идя в темноту, хотя Эмили положила мне с собой и фонарь, и еды, и воды.

— Потому что я поменял маршрут и нашёл для тебя транспорт до следующей твоей выходки, Четвёртый. А сейчас пора идти.

Я усмехнулся тому, что робот меня воспитывает и, двинулся вперёд, туда, где звёзды смыкались с верхушками деревьев, где начинался новый лес, новая дорога длинною в ночь, которая принесёт мне что-то, что я не смогу забыть. Как и эту женщину, которой помог.

Я шёл, а ботинки Тома ступали по гравию, шурша, неся меня вперёд, словно он сам, где-то там, над этим звёздным небом, хотел, чтобы я дошёл. Чтобы я выжил. Потому как теперь у его супруги будет шанс, шанс на новую жизнь, шанс на новое счастье, если конечно она и в самом деле простила его и отпустила старое горе.

Я шёл самозабвенно, думая далеко не о маскировке, и вдруг, мою спину осветили фары едущего сзади транспорта, и я накинул платок на лицо, понимая что подозрительно, но всё лучше, чем «светить» кому-то своими шрамами…