Патруль 7

Глава 21 Иппон для казака

…Чтобы придать своей голове импульс, я оттолкнулся ногами от пола и вонзился лбом в маску лица продавшегося казака, воевавшего когда-то с Ванькой Кольцом. Моя правая кисть выскользнула из недозакрытого зубчатого сектора наручников, которые он так и не проверил на плотность.

А зачем? Мы же тут, в 2025-м, все «мягкие». И я в мгновение оказался с ним в обоюдном захвате. Моя правая рука зашла ему под мышку, обхватив пояс за спиной, а левая взялась за его правый рукав куртки — потому что он уже лез извлекать оружие из кобуры.

И в этом борцовском захвате, в какой-то момент я увидел все вариации развития нашего поединка. Я мог сделать зацеп и повалить человека на спину, выключить его ударами из доминирующей позиции. Я мог завести его правую руку в зону захвата моей правой, поймав Сорокового словно на распятие, и бить его бесконечно освободившейся левой рукой — при том что его пистолет остался бы при нём, в кобуре на корпусе.

Но окровавленная маска лица Сорокового вдруг дрогнула, и я на мгновение увидел улыбающееся лицо Стивена. Сергей Сидоров широко улыбнулся мне, словно знал, что я выберу.

И я потянул предателя на себя, подкрутившись тазом к нему, и правой ногой подхватил его тазобедренный сустав в районе паха. И потянул на себя руками. Он полетел через меня и падал на свою голову, не группируясь. И я словно бы сам стал Стивеном — садистом от дзюдо, предателем от ГРУ.

Я бы в тренировочном, да и в спортивном бою никогда не применил это. У нас в зале принято беречь здоровье спарринг-партнёров, да и в спортивных боях у нас нет врагов. Но что-то в душе кричало о выборе самого кровавого и опасного исхода броска. И мы пали на его голову. Сначала он, а потом и я, суммируя массу наших тел, разогнанных силой броска. Я приземлялся под хруст его костей, словно заправский дзюдоист, кувыркнувшись через него в этой маленькой комнате.

Я вставал на ноги, словно ожидая оценки «Иппон». А когда повернулся, тело Сорокового уже дрожало и выдавало изо рта пену.

— Спародируй это, Сталлоне херов! — выдохнул я.

Подойдя ближе, извлёк пистолет из его кобуры, похлопал по карманам, нашёл ключ и снял с себя браслеты. Взял пару подушек, связал их полотенцем, сунул между ними руку с пистолетом и, приставив это к голове предателя, нажал на спуск.

Получилось не так тихо, как хотелось. А гильзу не выбросило — зажало между стволом и затвором. Но он был мёртв. Этим я решил ещё одну свою проблему. Ведь если Сороковой меня нашёл, то за ним придёт и ФБР. А если эту тварину подберут и изучат, пускай и в инвалидном состоянии, они получат ещё больше понимания о вернувшихся. Потому как переломы шеи — это не всегда смертельно. А вот пуля в голову — да.

Я навёл на него камеру телефона и сделал фото.

— Тиммейт, отправь копию нашей беседы с ним и это фото в ОЗЛ-спецсвязь с пометкой «предатель уничтожен».

— Сделано!

— Что по активности противника? — произнёс я.

— Сложно сказать. Но я уверенно могу сообщить: если Сороковой предатель, то твоя новая личность засвечена. А значит, тебе нельзя в порт.

— Принято, — произнёс я.

И, бегло похватав свои вещи, я убрал зажатую гильзу у пистолета неизвестной мне модели и, сунув его за пояс, пошёл спешным шагом отсюда прочь. Казачок оказался не очень умным. А ведь он мог бы обманом сопроводить меня в лапы ФБР. Но нет — его разбойничья натура и тут дала о себе знать.

Проходя мимо зеркала в парадной отеля, я заметил, что у меня окровавлено лицо. Нет, меня не зацепило нигде. Однако из носа сочилась кровь. Я утёр её рукавом рубашки Тома.

С-сука, это какая-то новая приколюшка со здоровьем — раньше никогда нос не тек. Но и лицо Сидорова перед броском я ещё в своей жизни не видел.

На душе растекалось тепло. Это был кайф. Кайф от того, что я травмировал человека. Нет, не от того, что я убил, а от того, что применил бросок с максимальной жестокостью.

С-сука. Вот где оно проявилось-то. И если я что-то почерпнул от предателя Саймона, то это было оно — почти невероятная волна удовольствия и странного, личного господства. И самое пугающее, что ниже живота почувствовалось напряжение. Блин, у этого психа привставал член, когда он калечил людей. И эту новую мою особенность надо как-то контролировать, чтобы условный Саймон не захватил мою душу целиком.

Конечно, он хотел бороться. И бороться кроваво. За тем же, зачем пикапер клеит очередную девушку, так и он выходил на ковры получать свой экстаз.

Я вышел из отеля через чёрный ход. Ночь встретила меня прохладой Сиэтла и запахом мусорных баков. Я шёл быстро, а моя шляпа была надвинута на глаза, подбородок прижат к груди. Голова шумела по-новому — слишком много вспышек-весточек о смерти, слишком мало отдыха. Ну хоть свои теперь не будут охотиться за моей головой.

Свернув за угол, я замер, услышав, как к отелю подъезжают машины. А выглянув увидел, что три чёрных одинаковых внедорожника с тонированными стёклами. Остановились у парадного входа. Их двери открылись одновременно.

Из машин вышли люди в чёрном. Без формы, без опознавательных знаков. Чёрные куртки, чёрные тактические штаны, чёрные ботинки. Лица скрыты балаклавами. У всех были короткоствольные автоматы с глушителями. Двигались они слаженно и быстро.

Но они опоздали. А я более чем успел.

— На пять минут, — прошептал Тиммейт в наушнике. — Если бы ты задержался — взяли бы.

— Но я не задержался, — ответил я, уходя в тёмный переулок.

Переулок тянулся между двумя глухими стенами — с одной стороны складское помещение без окон, с другой — высоченный забор из сетки-рабицы, поросший диким виноградом. Я двигался вдоль него, прижимаясь к теням, стараясь ступать быстро и бесшумно. А ботинки Тома, разношенные и мягкие, не скрипели по асфальту.

В конце переулка был ещё один поворот налево, в узкую щель между парковочным комплексом и жилым домом. Я протиснулся туда, чувствуя, как стены сжимают меня с боков, ощущая, как запахи мочи и сырости снова настигают мой разум. Видимо, так я и запомню США.

Я вышел на параллельную улицу. Здесь было тише, а вокруг были старые двухэтажные дома да припаркованные у обочин машины. Я пересёк дорогу, нырнул в арку и оказался во дворах, тёмных, заставленных ржавыми контейнерами и детскими качелями, которые едва скрипели на ветру. Почему-то вспомнился фильм «Терминатор» и все кошмары на улице Вязов.

Я шёл, не останавливаясь.

Однако город, который я стремился оставить позади, вдруг ожил. Сначала одна сирена пронзила ночную тишину — протяжная, басовитая, будто раненый зверь завыл где-то в районе центра. Потом вторая, выше тоном, подхватила её. Потом третья, четвёртая, пятая — и вот уже весь ночной Сиэтл залился этим многоголосым воем, от которого по спине побежали мурашки. Красные и синие огни мигалок замелькали между домами, отражаясь в стёклах, рисуя на стенах причудливые тени.

Я стоял на границе света и тьмы и смотрел, как город просыпается по тревоге. Патрульные машины носились по улицам, перекрывая выезды, прочёсывая кварталы. Там, далеко, где меня уже не было, хлопали дверцы, звучали команды, перекликались по рации. Они искали меня. Знали, что я где-то здесь, что я не мог уйти далеко. Но они не знали главного — я уже был вне их досягаемости.

А когда «кольца» аналога нашего плана — «Перехват» расширились, я снова обходил их. Не спеша, без суеты и паники, просто двигаясь по тем улицам, куда ещё не доехали сине-красные огни. Там, где тишина ещё не была нарушена воем сирен. Где люди спали и не знали, что их город стал ареной охоты на человека со шрамами на лице.

Одна патрульная машина проехала совсем рядом, мимо. Водитель смотрел вперёд, на освещённую улицу, а не в чёрный переулок, где я замер, прижавшись спиной к холодной стене. Я видел его лицо — молодое, напряжённое, с капельками пота на висках. Он боялся. Не меня, а того, что я мог сделать. Значит ориентировку уже показали с моим послужным списком.

Так… через дворы, через арки, через пустыри, поросшие бурьяном, я покинул Сиэтл, который оказался маленьким, словно тот же Томск, если бы Томск стоял на море. И через два часа я уже был на его окраине, где асфальт сменялся гравием, а фонари исчезали, уступая место темноте. Когда сирены остались позади, я пересёк последнюю улицу и шагнул с асфальта на землю. Здесь уже не было никакого освещения. Только звёзды над головой и тёмная стена леса, которая ждала меня, раскрыв свои объятия.

И только тут я остановился.

— Тиммейт, они идут за мной? — спросил я.

— Нет данных. Те боевые группы не носили телефонов. Они словно знают, что мы можем их видеть через сеть.

Я шёл по высокой тёмной траве, а лес неумолимо приближался — тёмная стена сосен и пихт, подступавшая к городской черте. И вот я шагнул под своды деревьев, и они сомкнулись надо мной, скрывая от чужих глаз.

И только тут, я закрыл глаза, словно давая им отдохнуть, и снова увидел Саймона. Он улыбался. Словно человек, который хотел, чтобы я развернулся и перебил их всех. Чтобы я получил тот самый кайф от хруста костей и тепло чужой крови на лице.

И в какой-то момент время потеряло счёт. Я шёл через горы, потому что трассы оказались перекрытыми. Сине-красные огни дежурили на каждом перекрёстке, и Тиммейт, который видел их через камеры на столбах, говорил только одно: «Не туда, Медоед. В лес. Только лес».

И я шёл.

Сначала были предгорья — редкие сосны, жёлтая трава, валуны, оставшиеся от древних ледников. Потом деревья стали выше, стволы толще, а тропа, если её можно было так назвать, превратилась в едва заметную звериную тропку. Я шагал, переступая через корни, обходя камни, которые норовили выскользнуть из-под ног.

Горы встретили меня холодом, как будто бывает иначе. Даже днём, когда солнце поднималось в зенит, воздух оставался прохладным — может, потому что снег, который лежал на северных склонах, не таял круглый год. Я застегнул куртку, надвинул шляпу глубже и шёл. День сменялся ночью, ночь — днём, а я всё шёл и шёл.

Ночью я разводил костры. Маленькие, почти незаметные, в расщелинах между скалами, где ветер не мог выдуть тепло. Сидел у огня, смотрел на угли и слушал лес. Иногда мне казалось, что я слышу шаги — тяжёлые и неторопливые словно звериные. Но так никого и не встретил. Или они не хотели показываться.

— Тиммейт, медведи? — спросил я однажды, когда на тропе увидел свежие следы — крупные, с когтями, размером с мою ладонь.

— Гризли, Медоед. Ты идёшь по его территории. Но он не голоден. Или ты ему не интересен.

— Или даже животные предпочитают не встречаться с человеком… — закинул я идею.

Я шёл дальше, стараясь ступать громче, чтобы зверь слышал меня издалека и уходил сам.

Спал я в палатке и в спальнике. Я ставил её максимально укромно, забивался внутрь вместе с рюкзаком и всегда держал пистолет наготове, и засыпал, слушая, как ветер гуляет по вершинам. Сны были тяжёлыми, без снов — просто провал в темноту, из которого я выныривал на рассвете. Но странное дело, без всей этой стрельбы и крови я ощущал себя отдохнувшим.

На пятый день припасы закончились, и я вышел к реке. Она была широкой, холодной, с быстрым течением и камнями, торчащими из воды, словно зубы древнего чудовища. А на том берегу была Канада. Всего несколько метров ледяной воды отделяли меня от свободы.

— Тиммейт, как перейти?

— Вброд. Вода не должна быть больше чем по пояс. Течение сильное, но ты справишься.

Я снял всю одежду — ботинки, куртку, штаны, трусы — и засунул их в рюкзак, затянул лямки потуже и нагим шагнул в воду.

Холод обжёг ноги, поднялся выше колен, добрался до пояса и потек выше. Я поднял рюкзак над головой, переставляя ноги по скользким камням. Тиммейт ошибся, вода была по горло, а течение билось в грудь, пытаясь сбить с ног, но я упёрся, как учили в прошлой жизни, — широко расставив ноги, перенося вес вперёд. Делая ещё шаг. И ещё. И еще, пока вода пошла на спад.

Я выбрался на тот берег и, упав на колени, выдохнул.

— Поздравляю, Медоед. Ты в Канаде, — сказал Тиммейт.

— Спасибо, — произнёс я стуча зубами, поднимаясь.

И зайдя в лес, я оделся, использовав рубашку как полотенце, чтобы после высушить её на костре, пока прихожу в себя, опёршись спиной на ствол сосны.

А дальше был Ванкувер. Я вышел к нему через три дня — грязный, небритый, пахнущий дымом и потом. Город встретил меня мелким и противным дождём, который забирался за воротник и стекал по спине. Именно тут я купил себе вязаную шапку и ещё припасов, зарядил пауэрбанки, и нашёл паром с билетами за наличные.

Тиммейт же, приободрял, рассказывая мне мой маршрут: — Полтора часа до Нанаймо, Медоед. Там сядешь на автобус до Порта Харди.

И вот, я стоял у борта, смотрел на серую воду пролива и чувствовал, что с каждым шагом я всё ближе к дому.

Порт Харди тоже не радовал погодой. Тут был ветер — холодный и солёный, пахнущий рыбой и водорослями. Я нашёл корабль, который шёл до Порта Руперта, и снова купил билет. В этот раз у меня была целая собственная каюта с узкой койкой и иллюминатором. И, закрывшись, я рухнул на койку и проспал почти сутки.

— Ты храпел, — сказал Тиммейт, когда я проснулся.

— Я отдыхал, — проговорил я.

— Это был храп, — резюмировал Тиммейт, отмечая что-то внутри себя о моём здоровье, но я считал так: если в организме не застряло лишних пуль, то здоровье можно считать отличным.

Порт Руперта оказался ещё меньше, чем я думал. Несколько улиц, пара магазинов, заправка и автобусная станция, похожая на сарай. Именно тут я сел на автобус, который шёл на север. Потом на другой. Потом на третий. Потом ловил попутки — старые пикапы, грязные фургоны. Однажды меня подвозил даже школьный автобус, в котором ехали какие-то туристы.

— До Бивер-Крик осталось двадцать миль, — сказал Тиммейт. — Там граница, а за ней Аляска.

От Бивер-Крик через границу я шёл снова пешком. Дорога сузилась, превратилась в гравийку, потом в грунтовку, потом просто в колею, заросшую травой. По сторонам стоял лес — высокие сосны, пихты, берёзы с белой корой, которая отслаивалась тонкими лентами.

— Блять, как я по вам скучал… Эх, Екатерина, ты была не права! — вздохнул я прикасаясь к коре.

Идя дальше и наткнувшись на придорожный знак — старый, проржавевший, с надписью: «Alcan Border — 1 mile», — я остановился. Посмотрел на него, потом на лес, потом на небо, которое снова начинало темнеть.

— Тиммейт, я на месте? — уточнил я.

— Ты на Аляске, Медоед. Добро пожаловать в историческую Россию!

— Троекратное ура, — произнёс я, не скрывая сарказм.

До Нома оставалась какая-то тысяча миль. Тысяча миль через леса, горы, реки и тундру. Я шёл, иногда ловил попутки, иногда ехал на автобусах, которые ходили редко и с большими перерывами. Деньги кончались, и я считал каждый цент, покупая только самое необходимое — воду, сухой паёк, пауэрбанки для Тиммейта.

— Мне нужно электричество, Медоед, — напоминал ИИ. — Если я отключусь, ты останешься без связи.

— Знаю, — отвечал я, заходя в очередной придорожный магазинчик.

Магазины на Аляске были странными. Маленькие, заставленные консервами, патронами и тёплой одеждой. За прилавками сидели хмурые мужики с бородами, которые смотрели на меня без интереса — таких, как я, здесь хватало. Чужаков не любили, но и не трогали, если ты не лез не в своё дело. А я не лез. Я покупал пауэрбанки, заряжал их в дешёвых мотелях и снова шёл.

Раз в пару дней я выходил на связь. ОЗЛ-спецсвязь работала теперь без помех. Я отправлял короткие сообщения: «Жив, иду. Всё в порядке». И каждый раз получал ответ. Сначала формальный, потом всё теплее.

А потом пришло сообщение от Енота.

«Медоед, это я. Я твой куратор снова. Не теряйся. Ждём».

Я усмехнулся. Енот. Старый знакомый. Тот, кто вытаскивал меня из переделок в России. Тот, кто заботился о щенках и коте. Тот, кто проигрывал в CS2 пьяным, но оставался надёжным мужиком.

— Тиммейт, передай Еноту, что всё идёт по плану.

— Принято.

И был ещё один разговор. Я сидел у костра где-то между Анкориджем и Номом, и когда телефон пиликнул, я принял входящий вызов.

На экране появилось лицо — уставшее. Дядя Миша. Он же генерал-полковник Александр Медведев. Освобождённый, восстановленный в правах и снова у руля.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — произнёс я.

— Привет, Слава, — ответил он. В голосе его не было официальной сухости. — Ты даже не представляешь, что тут устроили, пока тебя не было.

— Представляю, — сказал я. — Но у меня получилось информировать Кремль и ликвидировать Сорокового. Он хотел продать меня ФБР.

— Знаю. Тиммейт передал вашу беседу. Сороковой сам подписал себе приговор. Ты его исполнил.

И дядя Миша помолчал. Посмотрел куда-то в сторону, потом снова на меня.

— Ты молодец, Слава. Ты прошёл через ад и не сломался. Мы все тебя ждём. — Он улыбнулся. — Ты главное, береги себя. Не геройствуй лишний раз. Мы тут всё наладим. А когда вернёшься — поговорим. Офицерское звание тебе уже выписано. Осталось только вручить. Оказывается, ты все экзамены в том техникуме сдал, просто документы потерялись, и вот недавно нашлись. Мне губернатор звонил, и обиженно сетовал: «А что без президента нельзя было мне сразу позвонить?» А я ему и сказал, что все сотовые были в филиале службы поддержки Сбербанка, который находился в соседней от меня камере. Короче, возвращайся, Слав. Конец связи.

Экран погас. Я сидел у костра, смотрел на угли и чувствовал, как где-то внутри отпускает. Не до конца, но хотя бы чуть-чуть.

А дальше дорога на Ном тянулась бесконечно. Леса сменялись тундрой, тундра — скалами с тайгой у их вершин. Становилось холоднее, ветер дул с моря, и я натягивал куртку плотнее, под которой был купленный в одном из магазинов по пути свитер с «горлом».

И вот я входил в Ном, высаживаясь из попутного грузовика, набирая Ракитина.

Его люди должны быть где-то тут, а пока я поем и сниму для себя номер. Ведь до дома остаётся преодолеть лишь Берингов пролив, и я надеюсь, что хоть в этом у меня не будет никаких сложностей…