Патруль 7

Глава 20 Конфедерат

— Я отказал доктору Крейну, чтобы не играть в его игру, но я всё ещё не понимаю, как пользоваться тем, чем нас наградила наша вторая жизнь. Ты чувствуешь опасность за полчаса. Я вижу вспышки — моменты, когда умираю, и могу их переиграть. Вопрос в том, можно этим управлять или это просто… то, что надо чувствовать?

Блэквуд откинулся на спинку стула. Его старый револьвер на поясе чуть звякнул, ударившись о деревянную ручку. Он молчал долго — так долго, что за окном успела пролететь какая-то птица, хлопнув крыльями по ставням. А я, не дождавшись ответа, отпил горячей травяной жидкости.

— Ты когда-нибудь пробовал объяснить рыбе, что она плавает? — спросил он наконец.

— …? — выдохнул я, потому что похоже — ковбой решил не делиться опытом.

— Рыба не знает, что она плавает. Она просто живёт. А если начнёт думать о каждом движении плавника, она сойдёт с ума. — Он тоже взял свою кружку, сделал глоток. — Наши способности — не оружие, которое можно поставить на предохранитель. Это часть нас. Как руки. Как глаза. Как шрамы на твоём лице.

— Значит, управлять нельзя?

— Можно, — он покачал головой. — Но не так, как ты хочешь. Не кнопками. Ты не сможешь сказать себе: «А сейчас я увижу будущее на пять минут вперёд». Это не так работает. Это как дышать. Ты не командуешь лёгким, ты просто делаешь вдох.

Я молчал. А он продолжал:

— Моя способность — чувствовать опасность. Она не включается по щелчку. Она просто… есть. Я иду по лесу и вдруг знаю, что через двадцать минут с той стороны холма выйдут люди с ружьями. Я не вижу их. Я не слышу их. Я просто знаю. И это знание приходит само. Если я начинаю его искать — оно исчезает. Как сон, который пытаешься вспомнить утром. Чем сильнее тянешь — тем быстрее ускользает.

— А мои вспышки? — спросил я. — Я вижу, как умираю. А потом возвращаюсь в ту же точку и делаю всё иначе.

Блэквуд усмехнулся.

— Ты не умираешь. Ты видишь вариант, который мог бы случиться. Твой мозг проигрывает сценарий быстрее, чем пуля долетает до цели. И даёт тебе второй шанс. Это не волшебство. Это… эволюция. То, чем люди станут через тысячу лет. А мы с тобой — первые ласточки. Аномалия. Или уроды. Как посмотреть.

— И что мне с этим делать?

— Не тренировать, — ответил он твёрдо. — Принять. Жить с этим. И благодарить, когда это спасает тебе жизнь. Потому что если ты начнёшь выжимать из себя видения — они сломают тебя. Голова будет раскалываться так, что пуля покажется спасением. И однажды ты просто не успеешь.

Он затушил сигарету о дно кружки, спрятал окурок в карман.

— Ты спрашиваешь, можно ли управлять. Отвечу: можно. Но не силой, а смирением. Перестань хотеть увидеть. Просто смотри. И однажды ты заметишь, что видишь больше, чем раньше. Уверен, у тебя получится. Я ощущаю, что ты на меня похож, ведь мы оба не умеем сдаваться. Ты пришёл сюда через пол-Америки, с двумя шрамами на лице, с автоматом в рюкзаке и тем, что шепчет тебе в наушнике даже тут, в горах, где не всякая связь ловит. Я в своё время прошёл с армией Ли от Потомака до Аппоматтокса, зная, что мы проиграем. Но мы шли. Потому что не могли иначе. Это называется характер, — произнёс он. — Это когда ты один против всех и всё равно идёшь вперёд.

Он помолчал. Взял свою кружку, допил чай, поставил на стол.

— Скажи мне, русский. Ты был коммунистом? Там, в прошлой жизни?

Я выдохнул. Посмотрел в окно, где горы уходили в небо, а сосны стояли стеной, словно часовые.

— Был, — сказал я. — Я родился в СССР, воевал в Афганистане, а умер уже в РФ. Я верил… верил, что мы строим справедливый мир. Что все будем равны. Что не будет ни богатых, ни бедных — только те, кто работают, и те, кто прикрывает их спины. А потом они предали мою страну, наплевав на результаты референдума о сохранении СССР.

— Ты сейчас работаешь на тех, кто оставил тебя тут, послал тебя сюда убивать, и по сути перехватил бразды правления у пьяного кучера, который раздавал вашу страну. «Боже, храни Америку», — произнёс он у нас тут. В тот момент я понял, что мы обречены, потому что, когда большой враг капитулирует, мы — нация авантюристов, приехавших сюда из Европы, — начинаем искать ведьм у себя на заднем дворе. Я всё это уже видел.

— Я не могу бросить Родину просто потому, что в чём-то не согласен с её руководством, — произнёс я.

— Значит, твоя битва при Геттисберге ещё даже не начиналась, — ответил он, покачав головой. А потом спросил: — Ты многих вернувшихся убил?

— Двоих, — произнёс я.

— И вот что я ещё понял. Когда убиваешь кого-то из нас, ты словно немного получаешь его таланта, — начал он.

— Я ничего такого не чувствую, — пожал я плечами.

— Это потому, что ты не плывёшь по течению этой реки. А вот я научился. Да и полтора миллиона на дороге не валяются.

На этих словах он схватился за рукоять пистолета и выстрелил, не вынимая кольт из кобуры, прямо с пояса, и боль обожгла мою грудь, а кровавый хрип вырвался из моей глотки.

Вспышка света заставила меня поморщиться, а голова отдалась болью. Я стоял напротив его дома, так и не войдя в него, и, выхватив Глок, я сделал пару шагов вперёд и хотел уже прострелить дверной замок, но дверь оказалась открытой.

Я вошёл в пустой дом, как в тот раз. Никаких детей тут, конечно же, не было, зато на столе, где мы сидели, была кружка чая, всё ещё горячего, только одна, и записка.

«500 долларов — тоже деньги. Не рекомендую ждать меня, я уже вызвал копов! Я знаю, что ты хороший парень, пускай и коммунист. Просто я не дядя Сэм, я не хочу терять значимых врагов. Шериф Блэквуд»

— Сраный конфедерат! Я тебе не враг, был, придурка кусок! — прорычал я по-русски.

Но самое главное из этого разговора я уже вынес, и я прикрыл за собой дверь, обошёл дом — тут действительно не было никаких детей, — а потом, вздохнув, вышел из домика и пошёл в сторону гор, прочь от этого жилья и от этого населённого пункта.

Но слова о том, что мы немного обретаем способности наших врагов, засели у меня в моей больной голове. И я постарался расслабиться, потому что скоро у меня связь с Д. А. Медведевым.

— Тиммейт, как тут со связью? — спросил я.

— Плохо, Медоед. Заберись повыше, может, поймаем сигнал. Могу я узнать, почему ты решил убить Блэквуда?

И я рассказал ему в двух словах моё последнее видение.

— Блэквуд, получается, предвидел опасность и ушёл «до». А ты предвидел свою гибель и решил штурмовать? Это какие-то шахматы. Или как два самурая, которые встретились на узкой тропе, решившие избежать битвы, — произнёс Тиммейт. — Ну и хрен с ним, пойдём в горы. Кстати, никто копам из этого места не звонил.

— Тогда я его вообще не понимаю, — произнёс я, идя вверх сквозь кустарник и обходя пока ещё редкие деревья.

— А чёрт его знает, что у вас, у вернувшихся, в голове, — «поддержал» меня Тиммейт.

— А как именно Тим вас создавал? — спросил я.

— Он использовал самодельный аппарат для считывания нервных импульсов с его лица и головы. Для этого он побрил голову, не оставив даже бровей.

— А где этот аппарат? — спросил я.

— Был в рюкзаке у Тима. Скорее всего, ты отдал его вашим, не придав значения. Это система проводов с присосками с тройным USB входом, — произнёс Тиммейт.

— Не помню такого, — пожал я плечами.

Лес на склоне за домом Блэквуда оказался круче, чем казался. Сначала шёл редкий подлесок — молодые сосны, кусты кизила, валуны, поросшие мхом. Потом деревья стали выше, стволы толще, а тропа, если её можно было так назвать, превратилась в едва заметную звериную тропку, уходящую вверх.

Я шагал, переступая через корни, которые лезли из земли словно пальцы мертвецов. Воздух становился прохладнее, пахло хвоей, прелой листвой и сыростью. Внизу, за спиной, остался городок Либби — несколько крыш, водонапорная башня, тонкая нитка реки, блестящей на солнце.

— Тиммейт, как связь? — уточнил я снова.

— По-прежнему плохо, Медоед. Ты слишком низко. Гора перекрывает сигнал.

Я выругался сквозь зубы и полез выше.

Тропа виляла между соснами, поднималась по каменистым осыпям, обходила валуны размером с машину. Кое-где приходилось хвататься за ветки, чтобы не соскользнуть вниз по глинистому склону. Пот стекал по лицу, по бороде. Шрамы зудели.

Лес становился другим. Сосны уступили место пихтам — тёмным, с мягкой хвоей, которая пружинила под ногами. Стволы их были покрыты седым лишайником, свисающим лохмотьями, словно бороды старцев. Под ногами хрустели сухие ветки, и каждый звук казался слишком громким в этой тишине.

Я вышел на небольшой скальный выступ, с которого открывался вид на долину. Внизу, далеко-далеко, петляла река, блестели крыши Либби и тянулась дорога, по которой я пришёл сюда несколько часов назад. А впереди, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные горы.

— Тиммейт?

— Есть сигнал. Слабо, но есть. Пять процентов. Попробуй подняться ещё метров на пятьдесят.

И я полез дальше. Теперь уже без тропы — просто вверх, цепляясь за камни, выступы, корни. Пальцы скользили по влажной коре, ботинки Тома скрежетали по граниту. Сердце колотилось где-то в горле, но я не останавливался.

И наконец — вышел туда, где могло всё получиться.

Здесь, наверху, дул холодный ветер, с запахом снега, который лежал на северных склонах. Вокруг были только скалы, жёлтая трава и небо — огромное, бескрайнее, такого глубокого синего цвета, что становилось не по себе.

— Тиммейт, связь!

— Восемьдесят процентов, Медоед. Могу соединять.

Я сел на плоский камень, положил рюкзак рядом, достал телефон. Экран засветился, Тиммейт уже набирал номер.

Гудки. Один, второй, третий.

На экране появилось лицо. Сначала я увидел его — Дмитрия Анатольевича Медведева. А потом рядом, чуть сбоку, мелькнуло ещё одно лицо. Знакомое. То, которое каждый день показывали по телевизору.

Владимир Владимирович сидел в кресле, в его руке была ручка, на столе — какие-то бумаги. Он смотрел не в камеру, а куда-то вбок, на Медведева.

— Здравия желаю, товарищ президент, — произнёс я.

— Доброго утра, — обрывисто выдал он. — Мне Дмитрий Анатольевич в двух словах сообщил о том, что с вами там происходит. И я запросил отчёты по вашей программе. И хочу сказать, что мы тут посовещались и проверили всю информацию, которую вы добыли. Особенно списки Крейна по проекту «Эхо». И всё подтвердилось.

Я молчал и ждал не смея перебивать лидера страны.

— Вы в очередной раз проявили героизм и неподкупную самоотверженность, которая, к сожалению, часто граничит с глупостью тех, кто вас там оставил. Поэтому в отношении ряда чиновников, принявших самовольные решения о сворачивании ОЗЛ и отстранении генерала Медведева, начата проверка, — продолжил президент. — Генерал полковник Александр Медведев освобождён, его полномочия восстановлены. Группам ОЗЛ, которые были направлены на ваше задержание, был дан приказ о прекращении оперативно-розыскных мероприятий и срочной эвакуации.

Я выдохнул. Так, что, наверное, было слышно даже там, в Кремле.

— Полковник Ракитин получил задачу организовать ваш выход, — добавил Медведев. — И сейчас ваша задача — двигаться к точке эвакуации. Не привлекая внимания. Не вступать в боестолкновения без крайней необходимости.

— Вас понял, — произнёс я.

— Наш друг Дональд предлагал вам работать на него, — сказал он. Не спросил, а именно констатировал. — И вы отказались.

— Так точно, — ответил я.

— Почему?

Я помолчал. Ветер свистел в скалах, где-то далеко внизу шумел лес.

— Потому что я уже присягал. Дважды. СССР и Российской Федерации. Мне не нужна третья присяга.

Путин кивнул. Чуть заметно, но я видел.

— Такие люди России нужны, — сказал он. — Не перевелись ещё солдаты старой закалки.

Он сделал паузу, посмотрел на Медведева, потом снова на меня.

— Давайте, Кузнецов. Не привлекая внимания, езжайте домой. Ждём живым и здоровым на подробный доклад в Москве. Без гольфа и бургеров, но и убивать тут никого не понадобится, хотя некоторые… заслужили.

На этих словах я улыбнулся.

— И да, нами было решено децентрализовать вашу организацию. Потому что кое-что надо делать без лишней бюрократии, а так устроили чёрте-что. Пишешь им: «Минимизировать бумагооборот», а они нам докладывают, что во исполнении вашего указания провели работу, написали в подведомственные подразделения, собрали справочный материал в сравнении с АППГ, завели контрольно-накопительные дела с ежемесячным отчётом по минимизации. Понимаете, Кузнецов, с кем приходится работать? У нас с Дмитрием Анатольевичем волосы дыбом встали. У нас разведчик работает на Западе, один против всех, а они ему сержанта присваивают младшего, потому что он без образования якобы. У нас даже инспектора ГАИ с офицерскими погонами на постах стоят, дело нужное, конечно, но непонятно почему с вами так узколобо поступают?.. Я понимаю, что это вас не сильно утешит, но вам нужно прибыть в Москву для получения очередного специального офицерского звания.

— Владимир Владимирович, так мы же децентрализуем ОЗЛ? — уточнил у президента премьер.

— А что, в ОЗЛ офицеры не нужны? России нужны офицеры, а значит, и ОЗЛ нужны. Дмитрий Анатольевич, позвони губернатору Златоводской области, спроси, как так получилось, что герой России Кузнецов, кавалер ордена Мужества, не окончил средне-специальное образование?

— Томской области, — поправил его премьер.

— Ну да, Томской… А вас, Кузнецов, ждём в Кремле. У вас, кстати, ещё что-то будет срочное? — уточнил у меня президент.

— Никак нет. Служу России! — ответил я.

— Как и все мы. Как и все мы. Удачной дороги!

Экран моргнул, а связь прервалась.

Я опустил телефон, глядя на своё отражение в потухшем экране. Мой помятый образ и усталые глаза уже стали частью меня.

— Тиммейт, — позвал я.

— Слушаю, Медоед.

— Ты слышал?

— Слышал. ОЗЛ-спецсвязь разблокирована. И я уже получил координаты точки эвакуации от Ракитина. Нам нужно двигаться на северо-запад, к побережью. Там будет встреча. Да и Ракитин… его люди не участвовали в охоте на тебя. Он до последнего держал нейтралитет.

Я поднялся с камня. Посмотрел на горы, на которые начала накатывать вечерняя темнота.

— Тогда идём, — произнёс я.

— Поздравляю. Ты выиграл этот раунд.

— Раунд? — усмехнулся я. — Война ещё не кончилась.

— Но ты живой, — ответил ИИ. — А это уже немало.

Я вздохнул, закинул рюкзак за спину и пошёл вниз, не имея никакого желания ходить по горам.

Ветер дул в лицо, холодный, чистый, пахнущий снегом и соснами.

На север я ехал автостопом, шёл пешком, ночевал в палатке, иногда снимая комнату в очередном захудалом отеле, пару раз спал в междугородних автобусах, иногда подкрашивая бороду, чтобы не оголять мою основную примету. И наконец-то приблизился к границе с Кнадой. Осталось только сесть на корабль в городе Сиэтл, штат Вашингтон, переплыть залив Аляска и уже на Аляске, из Анкориджа добраться до Нома.

Именно под Сиэтлом я сделал закладку, куда положил автомат, патроны к нему и Глок, попросив Тиммейта продать это на чёрном рынке отложенной сделкой дней на двадцать, потому что через двадцать дней я буду уже в России. Ночёвка в отеле не предвещала никакой беды — меня уже не искали. И в какой-то момент в мой номер постучали.

— Клининг! — произнесла девушка миловидным голосм из-за двери. И я открыл, но вместо клининга получил ствол в лицо.

Этот крепкий и невысокий человек был в этот раз без балаклавы, но я его узнал. Сороковой шагнул в мою комнату, а я отступал назад. Вспышки проносились мимо моего сознания — одна, другая, третья, десятая, — и во всех я гиб, что бы я ни делал.

— Наручники надевай, херов Медоед! — произнёс Сороковой, бросив их мне под ноги.

— Ты что, команду не получил? — спросил я, и снова пронеслась вспышка, меня убили просто потому, что я спросил.

С-сука. Я наклонился и хотел было надеть браслеты спереди, но Сороковой настоял:

— Сзади зацепи!

А когда браслеты щёлкнули на моих запястьях, Сороковой закрыл за собой дверь.

— Ты правда отказал Трампу? Ты реально Медоед. Ты же знаешь, сколько за тебя платят⁈

— Полтора миллиона, если удастся выжить. Девушка, которая сказала «клининг», она где? — спросил я.

— Не пизди мне! — выдал Сороковой. — Я с двумя миллионами тут так заживу, как никому и не снилось. А девушка?..

Он улыбнулся и заговорил женским голосом:

— Мистер, я принесла вам еды, это ваше любимое блюдо — пиздюли от своих же!

И его голос снова стал грубым и мужским.

— Крейн не спиздел. Я убил того латиноса Мигеля «Неуловимого» Рохаса. Получается, уловил неуловимого, и, прикинь, я, как шут при дворе царя Ивана, могу людей пародировать! — обрадовался он словно ребёнок.

— Ты тем, что меня им сдашь, предашь Россию.

— Я на эту хрень не куплюсь больше. Я с Ванькой «Кольцом» России Сибирь подарил, и этот шанс тоже упустить не могу. Вы в вашем 2025-м все мягкие какие-то стали, не то что казачки моего времени. А за тебя, душегубец путинский, мне рыжий царь угодья пожалует и девок сколько хочешь — хочешь румяных, хочешь чернёвых!

— Нахера тебе эта Америка? — спросил я.

— Я с тем талантом, который после смерти Мигеля получил, теперь в кино могу сниматься. Буду как Сталлоне, — усмехнулся он, пряча ствол в кобуру на груди.

— Сталлоне с порно начинал, — покачал я головой и резко шагнул ему навстречу, чтобы…