Патруль 7

Глава 19 Он нам «Димон»

Я присел на скамейку, прислонившись спиной к стене автовокзала. Вокруг не было слишком шумно, по дороге ездили редкие машины, разговаривали люди, ожидающие автобуса, хлопали двери машин. В телефоне, который я держал перед собой на вытянутых руках, пульсировала зелёная точка соединения.

Три гудка. Четыре. Пять.

— Алло? — голос был спокойным, чуть хрипловатым, с интонацией, когда человек не понимает, кто звонит и зачем, но уже решает, бросить трубку или нет. А на экране появилось лицо премьер-министра России Медведева Дмитрия Анатольевича.

Я выдохнул. К этому я был не очень-то и готов, но собравшись, начал говорить:

— Здравия желаю, Дмитрий Анатольевич. Это закрытый канал связи. Я ваш секретный агент в США. Прошу уделить мне несколько минут вашего времени. Думаю, информация вас заинтересует.

На том конце повисла пауза. Я слышал, как он переваривает услышанное, всматриваясь в моё лицо. Его брови чуть приподнялись выражая то ли удивление, то ли скепсис.

— Доброго дня, — наконец произнёс он. Его голос был осторожным. — Представьтесь, пожалуйста.

Медведев чуть наклонил голову, всматриваясь в моё лицо — в чёрную бороду, в шрамы, которые всё ещё были видны, несмотря на краску, в усталые глаза.

— Агент-ликвидатор, ОЗЛ при УФСБ по Томской области, Кузнецов Вячеслав Игоревич, радиопозывной Четвёртый. Владимир Владимирович в курсе, что я существую, — продолжил я. — Он меня награждал дважды. Мы даже созванивались по видеосвязи. Но сейчас у нас в России происходит что-то неладное. И только вы сможете в этом разобраться.

Медведев помолчал. Я видел, как он взял со стола ручку — серебристую, дорогую — и начал крутить её в пальцах, тем самым создавал паузу, заполняя её жестом.

— Погоди, — сказал он наконец, и голос его стал собраннее. — Ты агент чего именно?

— ОЗЛ. Отдел Зональной Ликвидации при УФСБ.

— ОЗЛ? — переспросил Медведев, и его брови сдвинулись к переносице. — Чувствую себя Песковым. Что это такое?

— Это орган, созданный для уничтожения тех, кого нельзя содержать в тюрьмах, — ответил я. — Педофилов, врагов народа, террористов. Но суть в том, что в ОЗЛ есть ещё один проект. «Вернувшиеся».

— Так, — Медведев отложил ручку и потянулся к клавиатуре, стоящей рядом с монитором. — Давай я записывать буду. Что за проект?

— «Вернувшиеся» — это проект, в котором мы опережаем США. У них эта программа называется «Эхо», её курирует доктор Крейн. Засекреченная, тема ФБР. А у нас проект курирует генерал-полковник Александр Медведев.

Премьер-министр замер.

— Медведев, Медведев, Медведев… — повторил он, и я увидел, как он щёлкает мышкой, открывая какой-то файл. — Это борец, который?

— Да, он, — кивнул я.

— А что за проект? — уточнил Медведев, и в его голосе прорезалась смесь скепсиса и любопытства.

— Дмитрий Анатольевич, тут сложно всё, — я вздохнул, собираясь с мыслями. — ФБР слили нам нашего предателя — Стивена, чтобы я его ликвидировал. А потом вышли на предложение к нашим, чтобы я убрал для них ещё и один картель. Я с помощью средств, выделенных мне в ОЗЛ, сделал заказ для всех киллеров США друг на друга. Устроил тут этакое гран-при. И уже готовился заниматься другими порученными мне делами, как меня пригласили на гольф к Трампу.

Медведев усмехнулся. Коротко, почти по-мальчишески — но тут же спрятал улыбку, вернув официальное выражение лица.

— Ничего себе, — сказал он. — И как Трамп?

— Угощал бургерами. Предлагал работать на США. Мне, собственно, тут все предлагают на них работать. И из-за этого мои проблемы. А у нас на Родине генерала Медведева арестовали. ОЗЛ свернули. А я получил самоубийственный приказ — уничтожить Крейна. Этот человек охраняется лучше президента США. Именно так наши враги ценят проект «Эхо». А мы своих «Вернувшихся» сворачиваем.

— Погоди, что за проект «Вернувшиеся»? — переспросил Медведев, и я увидел, как он откинулся в кресле, сложив руки на груди. Человек уже понял, что разговор будет важным и серьёзный.

— Это сложно, но постарайтесь поверить, — я говорил медленно, подбирая слова, глядя прямо в камеру. — Уточните у Президента. Он знает, что мы реальны. «Вернувшиеся» — это люди из нашего с вами прошлого, принявшие смерть в боях за Родину и переродившиеся разными способами в нашем времени. У некоторых из нас есть… особенности. Это делает нас чуть успешнее в наших боевых задачах. Потому генерал Медведев собрал нас в одном ведомстве, чтобы контролировать этот феномен. Однако высшим руководящим органом в ОЗЛ являлся Совет ветеранов силовых структур. Так вот, в Совете назрел раскол. И мы рискуем потерять ведомство. Пока в США это цветёт и пахнет. Снова отстанем от них на тридцать лет из-за чьей-то глупости.

Медведев молчал. Я видел, как он смотрит на меня оценивающе. Он давно уже привык принимать решения, взвешивая каждое слово. Хотя его Телеграм говорил о другом.

— Какой твой статус в США? — спросил он наконец.

— Я тут вне закона. За мной охотится ФБР. Картели назначили за меня награду, люди из окружения Трампа накинули ещё денег. Потому за мной охотятся ЧВК и все охотники за головами. ГРУ хочет меня взять и отдать под суд. А бывшие ОЗЛовцы прислали сюда четыре боевые группы, которые тут нелегально и тоже меня ищут.

Я сделал паузу, давая ему время осознать.

— Дмитрий Анатольевич, пока мне не мешают, я могу обходить засады ФБР, картелей и ЧВК. И даже могу прибыть на Родину. Но если меня возьмут свои, то — ФБР с большой долей вероятности сцапает их и получит меня на блюдечке. А значит, их проект «Эхо» получит сильнейший материал для исследований. Я очень вас прошу — сообщите Президенту или сами вникните. Сейчас сброшу вам файл по ОЗЛ, Совету и проекту «Вернувшиеся». И по проекту «Эхо» тоже.

— Ясно, — Медведев произнёс это слово с интонацией, которая означала, что всё «совсем не ясно». — А как к моему телефону ты подключился?

— Мы в ОЗЛ разработали устройство, которое так может. Оно сейчас у меня. А наши дураки в погонах приказали мне его ликвидировать.

Медведев усмехнулся — на этот раз более открыто, почти по-доброму.

— Дураки в погонах, — повторил он, покачивая головой. — Это, знаешь, диагноз, который не лечится. У нас их много. Но у тебя ещё есть что-то?

— Дмитрий Анатольевич, в Совете ОЗЛ найдите Оракула. Это позывной. Он обладает полной информацией. А я всего лишь солдат на «земле», которого почему-то хотят убить все вокруг, а я очень не хочу лить кровь наших, но меня обкладывают так, что если ничего не предпринять, свои снова будут стрелять в своих. — произнёс я.

— Где ты сейчас? — спросил он, наклоняясь ближе к экрану.

— В одном из северных штатов. Планирую собрать ещё информации по проекту «Вернувшиеся». И наконец хочу вернуться домой.

Медведев отодвинулся, провёл рукой по лицу — это был жест усталого человека, который только что получил порцию информации, не вписывающейся ни в один из его привычных сценариев. Потом снова посмотрел на меня.

— Кузнецов, да? Давай я тут разберусь со всем, — сказал он, и голос его стал тише, почти доверительным. — А ты позвони мне через сутки.

— Есть позвонить через сутки, — произнёс я.

— Давай, — он чуть улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти отеческое. — И береги себя там.

Экран моргнул. Зелёная точка погасла. Лицо премьер-министра исчезло, сменившись чёрным квадратом.

Я опустил телефон, глядя на своё отражение в потухшем экране. Чёрная борода, отросшая светлой порослью, открывшая шрамы, и усталые глаза.

— Тиммейт, — позвал я.

— Слушаю, — отозвался ИИ. — Я уже отправил файл. Шансы, что он разберётся, — пятьдесят на пятьдесят.

— Почему так мало?

— Потому что он премьер-министр, а не директор спецслужбы, — ответил Тиммейт. — И потому что у него завтра, скорее всего, совещание по сельскому хозяйству. Или по цифровой экономике. Цифровая экономика — это, кстати, его любимая тема. Знаешь, что он сказал в 2017 году? «Программа „Цифровая экономика“ — это вопрос национальной безопасности». И вот теперь ты ему про национальную безопасность в прямом смысле докладываешь. Но он хотя бы не бросил трубку.

Я убрал телефон в карман. Поднялся со скамейки и поправил шляпу.

— А это уже немало, — сказал я, глядя на горы на горизонте. — Это уже что-то.

А впереди были сутки, которые решат — поверят мне наверху или отправят Сорокового добивать.

— Тиммейт, — произнёс я, делая первый шаг к выходу с автовокзала. — Как там Енот?

— Проигрывает в премьер-режиме, апнул 10000 рейтинга и теперь скатывается.

Я вышел из тени, щурясь от яркого солнца. Горы на горизонте казались светло-синими, подёрнутыми дымкой, и я вдруг подумал, что когда-то, в прошлой жизни, я уже видел такие же. Или нет? Память возвращенца — штука сложная.

— Тиммейт, сколько нам ещё до шерифа?

— Около восьмисот километров, Медоед. Если повезёт с попутками — сутки. Если нет — двое, а если совсем не повезёт — никогда.

— С каких пор ты уповаешь на удачу?

— Рандом никто не отменял. И тебе нужна машина. Автобусы до Монтаны идут долго, с пересадками. Попробуй поговорить с мужчиной на парковке.

И я нашёл взглядом того на кого указал Тиммейт, уже не удивляясь, что ИИ видит всё через камеры на столбах и зданиях. На парковке у заправки стоял старый Ford, грязный, облепленный дорожной солью, с кенгурятником и лебёдкой. Рядом с ним курил мужчина лет пятидесяти в клетчатой рубашке и джинсах, с седой щетиной и усталыми глазами.

— Добрый день. Вам на север? — спросил я, подходя ближе.

— До Миссулы. Триста миль. Дальше сам, — произнёс он окидывая меня взглядом.

— С меня бензин 50 на 50, — произнёс я.

Он кивнул на кузов, заваленный стройматериалами и какими-то мешками.

— Залезай. Денег не надо.

Чё у них за прикол такой, почему все норовят закинуть меня в кузов, а не в кабину? Но я кивнул, забросил рюкзак в кузов и залез сам. Пикап дёрнулся, выезжая на трассу.

Дорога на север оказалась долгой. Мы ехали через равнины, которые постепенно сменялись холмами, а холмы — предгорьями. Заправочные станции встречались редко, а города — ещё реже. Водитель не задавал вопросов, только дымил сигаретами, изредка бросая взгляд в зеркало заднего вида. Ну да, мне, как некурящему, было бы с ним некомфортно.

— Ты не похож на туриста, — сказал он наконец, когда мы остановились на заправке где-то на полпути.

— Я и не турист.

Он хмыкнул, заливая бензин.

— Я служил в Афганистане. Знаю, как выглядят люди, которые идут на войну. Или с войны. — Он посмотрел на меня. — Удачи тебе, парень.

— Спасибо, — сказал я, подумав, что я тоже там был.

Он высадил меня на окраине Миссулы, и я снова пошёл дальше, теперь уже автостопом, на запад, в горы. Вторая попутка была женщина лет тридцати, ехавшая к родителям в Калиспелл. Она всю дорогу говорила по телефону с кем-то, кто её бросил, и не обращала на меня внимания. Третьим оказался старик на стареньком Chevrolet, который вёз сено и согласился подбросить меня до поворота на Либби.

— Дальше, сынок, только пешком, — сказал он, высаживая меня на перекрёстке. — Там дорога становится грунтовкой. А через двадцать миль и вовсе пойдёт лесная тропа.

— Спасибо, — кивнул я.

— You're welcome. Только смотри там… — он кивнул в сторону леса. — Местные не любят чужаков.

И я пошёл пешком. Лес сомкнулся надо мной, и Монтана стала другой — тёмной, древней, пахнущей сыростью. Дорога сузилась, превратившись в колею, заросшую травой. По сторонам стояли сосны — высокие, прямые, с кораллово-красной корой, которая отслаивалась тонкими пластинами. Между ними теснились пихты с мягкой тёмно-зелёной хвоей и лиственницы, которые уже начинали желтеть, хотя лето ещё не кончилось.

Я шёл и слушал лес. Воздух был чистым и прохладным, несмотря на солнце, которое пробивалось сквозь кроны и ложилось на землю золотыми пятнами.

Городок появился внезапно.

Сначала я увидел водонапорную башню с надписью «Либби», которую не обновляли, наверное, лет тридцать. Потом — несколько домов, разбросанных по склону холма. Дальше — главную улицу, по совместительству, единственную улицу, которая тянулась через весь городок и упиралась в лес.

Либби был маленьким. Очень маленьким. Домов тридцать, не больше. Почтовое отделение, магазинчик, католическая церковь с прямым крестом на верхушке, заправка с одной колонкой и таверна «У Сэма», из которой доносилась музыка — кантри, медленное и тягучее.

Людей на улицах почти не было. Только старик на крыльце магазина, который смотрел на меня без интереса — он видел чужаков и знал, что они уходят так же быстро, как и приходят. И женщина, которая выгуливала собаку — огромного сенбернара, лениво переваливающегося с боку на бок.

Горы здесь стояли стеной, словно уходили в небо. Сосны поднимались по склонам, и где-то там, выше, начинались скалы — серые, гранитные, с белыми прожилками кварца. Река шумела за домами, и я слышал её, но не видел. Тут пахло хвоей, водой и дымом.

— Тиммейт, — спросил я, останавливаясь на перекрёстке. — Где дом шерифа?

— В конце главной улицы, Медоед. Последний дом перед лесом. С белыми ставнями. Машина во дворе — старый Ford Bronco. Ты не ошибёшься.

Я пошёл дальше. Дома становились реже, улица сужалась, переходя в просёлок. И наконец я увидел его — одноэтажный дом из тёмного дерева, с верандой, на которой стояло кресло-качалка и висели охотничьи рога. Ставни были белыми, но краска облупилась, и дерево местами посерело от времени. За домом виднелся сарай, а за сараем — лес.

Я подошёл к крыльцу, поднялся на ступеньку и постучал.

— Шериф Блэквуд? — позвал я.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина.

Ему было за пятьдесят, но выглядел он крепче — широкие плечи, жилистые руки, седая щетина и глаза, которые смотрели на меня так, будто знали всё, что я скажу, ещё до того, как я открою рот. На нём была клетчатая рубашка с закатанными рукавами, потёртые джинсы и ковбойские сапоги. А на поясе висела кобура с револьвером. Старым, видавшим виды, но ухоженным.

— Ты тот русский, — сказал он, и голос его был низким, с хрипотцой. — Я знал, что ты придёшь.

— Откуда? — спросил я.

Он усмехнулся.

— Чувствовал. Самый опасный киллер в США идёт ко мне — это не может остаться незамеченным. — Он отступил вглубь дома, пропуская меня. — Заходи. Только сначала свой рюкзак оставь у порога и положи туда пистолет. У меня в доме дети.

И я выполнил инструкцию, входя в его дом.

Внутри было чисто, но бедновато. Печка-буржуйка в углу, деревянный стол, несколько стульев, на стенах — фотографии. Старые, чёрно-белые, с людьми в форме — в той, что носили полтора века назад.

— Садись, — сказал Блэквуд, кивнув на стул. — Рассказывай, зачем тебе понадобился старый конфедерат?

Я сел. Снял шляпу, положил на стол.

— Мне нужны ответы, шериф. О нас. О тех, кто возвращается. О том, как оставаться человеком, когда весь мир против тебя.

Он посмотрел на меня усталым взглядом, а потом подошёл к печке, достал оттуда чайник и налил кипятка в две кружки.

— Это будет долгий разговор, — сказал он, ставя одну кружку передо мной. — Но сначала ты мне расскажешь, какого чёрта ты сделал с моей страной, пока через неё шёл. Я слышал про Майами. И про тот пожар в Иллинойсе. — Он сел напротив. — Начинай.

Я взял кружку. Чай был горячим, горьковатым, с запахом трав.

— Я умер в Чечне зимой 1994-го, за пару месяцев до штурма Грозного…

Блэквуд кивнул, начав слушать.

А за окном шумел лес, и где-то далеко, в горах, наверное, текли реки, которые помнили его — того, кто полтора века назад решил остаться тут навсегда. Даже после смерти.

Моя история была больше про то, что США хотели меня к себе на службу, а я очень не хотел служить, так как уже дал присягу другой стране, можно сказать даже двум странам: СССР и РФ.

— Хорошо, русский, я понял, кто ты, но не понял, зачем ты в моём доме.

— Я тут за тем… — начал я, подбирая слова.