Патруль 7

Глава 18 Три дня тишины

«Вьетнам, Нячанг, отель „Золотая бухта“»

Ира сидела на балконе своего номера и смотрела на море. Оно было бирюзовым, совсем нереальным, словно нарисованным, с белыми барашками волн, которые набегали на песок и отступали, оставляя после себя мокрую пену. Правее, на горизонте торчал остров с зелёными насаждениями — такой же игрушечный, как и всё здесь.

— Ты невыносима, — сказала она себе в пустоту, ругая себя за тревожность.

Щенки остались в России с Енотом. Кот — тоже. Она уехала одна, с рюкзаком, ноутбуком и фотографией, которая теперь стояла на прикроватной тумбочке.

Две полоски на тесте, который она сделала перед отъездом, подтвердились вчера в местной клинике. Ира носила под сердцем ребёнка. Славиного ребёнка. И это было и счастьем, и пугающим одновременно.

Она взяла телефон. В приложении для заметок был открыт документ, который Тиммейт обновлял каждые шесть часов. Там не было слов — только символы.

Зелёный круг — Слава жив и всё хорошо.

Жёлтый треугольник — есть проблемы, Слава временно недоступен.

Красный квадрат — экстренная ситуация.

Сейчас горел жёлтый треугольник.

— Живой, — прошептала Ира, касаясь пальцем экрана. — Живой, и это главное.

Внизу, на пляже, носились дети — таких же туристов, как и она. Мелкий светловолосый карапуз строил замок из песка, а две девочки брызгались водой, зайдя в неё по пояс. Ира смотрела на них и думала о том, что через несколько месяцев у неё не будет времени на созерцание и когда начнутся хлопоты.

— Ты обещал вернуться, — сказала она морю. — Ты всегда выполнял обещания, выполни и в этот раз.

Телефон пиликнул. Пришло сообщение от Тиммейта — не через розовый сайт женских романов, а через особый мессенджер, который ИИ создал специально для неё. Там было написано:

«Он жив. Идёт на север. Скоро свяжется сам. Береги себя и маленького медоеда. Тиммейт».

Ира выдохнула. Выдохнула так, будто не дышала всё это время. А баланс криптокошелька пополнился на 50000$. Думать о том, где Слава добывает деньги, ей не хотелось, но в сердце поселилось светлое чувство надежды: он жив и помнит о ней.

— Маленький медоед, — повторила она, положив руку на живот. — Ты слышишь? Твой папа уже в пути.

Море не ответило. Но волны стали чуть тише.

«Россия, Томск, особняк на Поле чудес»

Енот — Аркадий сидел на кухне и пил кофе, в этот раз — кофе. Чёрный, горький, без сахара. Щенки возились в коридоре, пытаясь отобрать друг у друга игрушку.

Рыжий кот сидел на холодильнике и смотрел на эту возню.

— Ну что, бойцы, — сказал Аркадий, отставляя кружку. — Как вы без хозяина?

Щенки не ответили. Они вообще мало реагировали на слова — только на интонации. Но кот посмотрел на Аркадия так, будто хотел сказать: «А ты сам-то как?»

— Я нормально, — ответил Енот коту. — Пулевое зажило. Жена сказала, что если я ещё раз влезу в эти игры, то будет развод. А я показал ей удостоверение с тремя суровыми буквами и сказал, что это моя работа. Дети встали на мою сторону, мол, папа герой. Я им не сказал, что героизм одних — это часто следствие чьей-то глупости. Вот хрен его знает где твой основной куратор бродит, но Четвёртый из любой передряги выберется.

Кот моргнул и снова повернулся на щенков.

— Но он бы сделал то же самое для меня, — добавил Аркадий тихо. — Четвёртый — он такой. Ты его знаешь.

Кот спрыгнул с холодильника, подошёл к Аркадию и потёрся о его ногу. Это было так странно, что Енот улыбнулся, видя такое поведения петомца.

— Ладно, Рыжий. Будем ждать, да и точка В на Мираже в CS2 сама себя не распикает, — произнёс он, имея ввиду сленговое «возьмёт штурмом позицию без своей гибели».

И в его кармане завибрировал телефон. Аркадий достал его, посмотрел на экран.

Сообщение с неизвестного номера:

«Ты — молодец. Продолжай в том же духе. И не забывай кормить щенков».

Аркадий хмыкнул: миски были полными, но он встал и пошёл к холодильнику, откуда извлёк пару банок пива и направился к компьютеру. На Поле чудес интернет был лучший в городе, если заходя в игру живя в «центре» пинг достигал 100, то на Поле чудес был 20–30, что давало лучшее скорость в реакции и убирало инпут лаг, такую штуку, когда ты нажал на кнопку мыши и видишь что попал, но противник тоже стрелял и твой выстрел по нему не засчитался.

— Они заходят тремя группами с трёх сторон, рекомендую готовиться к бою, общее количество 30 человек, — произнёс Тиммейт.

— Как они меня нашли? — выдохнул я.

«Устал ли я стрелять? Нет, не устал! Просто не хочу чтобы в Россию ехали цинки наполненные моими руками! Выслать за мной ОЗЛ-овцев было большой ошибкой! Большей чем какой-нибудь случайный дружественный огонь, френдли фаер как говорят тут. Но я то не дурак, может быть психованный, но не дурак, и играть в эти игрушки не буду. Чтобы потом они предъявили на суде что я убил столько хороших парней, не подчинился приказу, и возможно продался пендосам! Ссуки! Если бы я продался, вы бы за мной даже не сунулись! Как с тем же Стивеном, Серёжей Сидоровым, сколько вы ждали тридцать лет? Сорок?»

— Они нашли меня. По моему следу в сети, мои копии — у них вместо собак, — ответил ИИ.

— Тиммейт, это свои. Надо найти другой выход, помимо сражения! — выдал я.

— Сделано! Запоминай. В полукилометре отсюда, на пересечении Мэдисон-стрит и 5-й авеню, есть колодец, а оттуда — вход в канализацию города, созданную на случай паводков. Канализация — место не очень приятное. Но если я отключусь, а ты доберёшься до коннектора и попробуешь выживать без меня… мои копии умрут и не смогут меня снова находить.

— Понял. Спокойной ночи, Тиммейт.

— Я перевёл Ире 50000 и рекомендовал выбрать соседнюю страну по её вкусу. Она в безопасности. Кот и щенки в безопасности. Из неприятного только то, что Енот проигрывает, играя в CS2 пьяным.

— Я не знаю, что такое КС2, но Аркадий взрослый. И даже если эта игра на раздевание — он справится.

— Беги Тринити! — напоследок выдал Тиммейт.

И его экран погас, как и экран моего сотового. И если он прав, то в данный момент я пропал с поля зрения радаров бывших союзников. А значит, надо ускориться.

И я побежал. Побежал туда, куда надо было. Мимо мусорок, мимо обшарпанных зданий, угрожая стволом местному населению, когда они загораживали мне дорогу. И если Богу будет угодно — я доберусь до канализации раньше, чем до меня доберутся бывшие ОЗЛовцы. А если нет — придётся лить русскую кровь. А Бог на небе если он есть, уже рассудит, меня понятно сразу в АД, у меня там толпа фанатов, а ФСБшников наших, новоиспечённых, конечно же их ФСБ-ный рай, с прослушкой всех мессенджеров, с бабушками осведомителями у подъездов, с кожаными плащами — всё как они наверное любят.

Мои пятьсот метров спринта закончились. Я выбежал на искомый перекрёсток, прильнув к крышке люка и вытащил её, сбросил вниз рюкзак и залез туда целиком, а потом закрыл люк над собой, окунаясь в кромешную темноту.

Спустившись по стальным прутьям лестницы, я включил фонарик и осмотрелся.

Вокруг был кирпичный коллектор — видимо, ещё с конца XIX века. Сводчатый потолок из красного кирпича поднимался метра на два с половиной, кое-где обвалившийся, с торчащими корнями деревьев, пробивших кладку. Стены покрывала чёрная, блестящая плесень, и пахло сыростью. Под ногами бежал ручей по специально выделенному для него каналу, бежал куда-то направо, а по обеим сторонам канальчика шли бетонные дорожки.

Вдоль стен тянулись трубы разного диаметра — от тонких, с запорными вентилями, до толстых, бетонных, в которые можно было залезть разве что на четвереньках. С потолка свисали сосульки грязного налёта, похожие на сталактиты, и редкие капли падали вниз, создавая мерный, гипнотический звук.

Где-то впереди слышалось тихое журчание — видимо, ручей встречал основной поток воды и уходил куда-то вглубь, в более широкую трубу. Стены тут были разрисованы граффити: кривые надписи на английском и испанском, какие-то символы, неприличные рисунки. В одном месте кто-то нарисовал череп с подписью «Здесь живут крысы».

«И шарится один Медоед» — подумал я.

И я, надев рюкзак, пошёл туда, куда идёт вода.

Тоннель тянулся бесконечно. Кирпичные своды сменялись бетонными, бетонные — ржавым гофром, который местами протекал, и тогда с потолка падали капли, благо на голове была шляпа. Я шёл, и единственным спутником был хлюпающий звук под ногами — жижа, песок, мелкие камни, всё, что сливается с города, когда дожди уходят вниз.

Фонарик вырывал из темноты одну картину за другой.

Бомжатников было очень много. В одном месте я нашёл рваный спальник, у которого валялись пустые банки, окурки, старая пожелтевшая газета. Кто-то здесь жил, но давно. Когда проходил мимо арочной развилки, где сходилось сразу несколько труб, наткнулся на импровизированный шалаш из картонных коробок и полиэтилена. Внутри виднелась грязная подушка, на которой сейчас спала бутылка из-под виски. А рядом притаилась железная бочка, проржавевшая насквозь, с остатками костра. И куча тряпья вокруг, пустые шприцы и презервативы. И ни души. Только запах сырости, гнилой воды и экскрементов. Но это лучше нюхать, чем убивать своих.

Как вдруг впереди заквакали. Я остановился, направил фонарик в сторону звука, найдя лучом лягушек. Сразу несколько штук сидели на мокром бетоне, блестя влажными боками. Одна, самая наглая, даже не подумала прыгать — просто уставилась на меня своими выпуклыми глазами, словно спрашивала: «Ты кто такой? Почему такой белый! А? Тут зелёная улица! Или отсюда, лысая кожаная обезьяна!»

— Привет, я прохожий, — ответил я своим мыслям, понимая, что говорить с лягушками — такое себе, но ведь с кошками и собаками люди говорят, хотя те тоже понимают не шибко много.

Лягушка моргнула и продолжила осуждающе сидеть тут.

Я пошёл дальше. В голову полезли мысли. Лягушки — это хорошо, значит, вода не ядовитая. И их врагов змей и крокодилов тоже нет.

— Крокодилов мне только и не хватало, — произнёс я вслух.

Слово эхом ударилось о стены и утонуло в журчании воды.

Я усмехнулся сам себе. Крокодилы в канализации. Бред, конечно. Но чёрт его знает. В этой стране, где люди стреляют друг в друга за бензин и умирают от передоза на ступеньках библиотек, крокодилы в канализации уже не кажутся чем-то невероятным.

Через час ходу фонарик потускнел, и наконец моргнул и погас. И я, достав запасную батарейку, продолжил своё шествие, и подземный мир снова обрёл чёткость.

Тоннель пошёл вниз. Пол стал суше, а вода стремилась туда неистово, норовя, как и я, увидеть дневной свет. Стены сменились на гладкий бетон, без кирпичной кладки, и впереди, наконец, показался свет.

Я ускорил шаг. Выход оказался большой бетонной трубой, которая нависала над неширокой рекой. Серая вода текла лениво, нехотя, а из трубы падал тонкий ручей. Воняло здесь уже не так сильно — речной ветерок разгонял затхлый дух.

Я спустился по скользким камням на берег, огляделся. Вокруг была окраина города. Невысокие здания, складские помещения, старые дома с облупившимися стенами— и никого. Только далёкий лай собак и шум трассы.

И поправив рюкзак на плечах, я снял с лица платок, но надвинул шляпу пониже и пошёл к лесу. Ближайшие деревья темнели в полукилометре к северу — редкая полоска зелени, которая тянулась вдоль реки, а потом уходила в поля.

Лес после канализации был настоящим раем — пахло тут гораздо лучше. Я шёл, не разбирая дороги, просто держа курс по солнцу, которое пробивалось сквозь кроны. Часа через два лес кончился, и я вышел на просёлочную гравийную дорогу.

И только тут я присел на обочину, достал остатки воды и сделал глоток. Перекусив армейским сухпайком, я не успел доесть всё, как увидел, что вдали поднимается пыльное облако.

Я встал и поднял руку, когда на дороге показался грузовик. Это был старый Peterbilt с прицепом, грязный, облепленный дорожной солью. Я бы не остановился, но у меня профдеформация, а вот водитель — здоровенный мужик в ковбойской шляпе, с седой бородой и сигаретой в углу рта — сбавил скорость и выглянул в окно.

— Далеко надо? — спросил он, сплёвывая сквозь зубы.

— На север, — ответил я. — Насколько сможете подбросить.

Мужик хмыкнул и выдохнул дым.

— Прыгай в кузов. Там пшено и брезент есть, от солнца укроешься. Я до Канзас-сити иду. Дальше сам.

— Сойдёт, — кивнул я.

И я залез в кузов, к грузу, каким-то мешкам, и укрылся брезентом, подложив под голову рюкзак и прижавшись к борту кузова, закрыл глаза. Грузовик дёрнулся и покатил по дороге, подпрыгивая на ухабах. Я лежал и думал, смотря в щель между полотнищами, что Канзас-сити — это уже не Иллинойс. Это Миссури. А там до Монтаны путь будет лежать через Айову, Небраску, Южную Дакоту и Вайоминг. И если мне повезёт, я возьму билеты и всю дорогу просплю в автобусе.

Вечерело. Канзас-сити встретил меня гудками машин, выхлопными газами и серым небом. Я вылез из кузова на какой-то стоянке у заправки, поблагодарил водителя и накинул сотку на бензин, и побрёл искать автовокзал.

Надо сказать, что я привык уже к Тиммейту — что он практически думает за меня, как офицер-куратор, и сейчас было непривычно. Но совсем недавно я стал последним офицером ОЗЛ и теперь сам вынужден решать свои проблемы: находить рейсы в расписании, покупать билеты, искать нужный автобус. Без его процентов, с высокой долей неопределённости.

Я сменял автобусы, спал, пока ехал, ел в придорожных кафешках, где у людей больше не было этой лживой американской улыбки. Эти хмурые ребята, которых я тут встречал, чем-то напоминали нас, сибиряков: не улыбались, были скупы на слова и настороженно относились к чужакам. За эти дни я проехал Айову, Небраску, Южную Дакоту. Долго и с пересадками.

Я смотрел в окна автобусов на бесконечные кукурузные поля, на коров, на маленькие городки с водонапорными башнями и думал о доме.

Автобусы несли меня на север, оставляя за собой штат за штатом, милю за милей, и я даже научился считать расстояние в их милях, примерно умножая всё на полтора. Так, например, 100 миль было равно 160 км.

Три дня пути. Три дня без Тиммейта. Три дня, когда я сам решал, куда идти, на чём ехать, где спать и что есть. И это было… странно. Словно у меня вырезали часть мозга, которая отвечала за аналитику, оставив меня одного с интуицией и рефлексами.

Автобус затормозил на маленькой станции. Название города я даже не запомнил — какая-то дыра с населением в пару тысяч человек. Я вышел, забрал рюкзак и огляделся.

Монтана встретила меня жарой, но не душной, какая бывает в южных штатах. Небо над головой было огромным. Казалось, что оно давит на землю своей синью, а по нему медленно плывут белые, пушистые облака, отбрасывая тени на поля. Воздух тут пах травой и сухой землёй, а горы на горизонте были словно синие, подёрнутые дымкой облаков, и тянулись бесконечно, уходя куда-то на запад, в сторону Йеллоустоуна. А на востоке, насколько хватало глаз, простирались равнины, покрытые зеленью.

Я глубоко вдохнул и выдохнул.

— Тиммейт, — сказал я, вытаскивая телефон из кармана и включая гаджеты.

Экран моргнул. Потом ещё раз. Потом загорелся, и на нём появилась знакомая зелёная пульсирующая точка. Наушник ожил, и я услышал голос, который не слышал три дня.

— Привет, — произнёс Тиммейт. В его синтезированном голосе было что-то почти человеческое — усталость, облегчение, радость. — Я рад, что мы живы.

— И я, — ответил я, прислоняясь к стене автовокзала. — Слушай, я за эти три дня много думал. Ты так быстро тогда нашёл телефон Хорхе… ты не мог бы мне найти телефон, к примеру, Путина?

— У Путина нет телефона. Точнее, есть, но мы до него не дозвонимся. Его проводная связь защищена на физическом уровне. Это как пытаться скачать бумажную книгу через интернет.

— Жаль, — произнёс я. — Я хотел бы президенту поведать, что у нас в ОЗЛ и в целом в стране происходит. Потому что такой кавардак какой там происходит сейчас с нашим ведомством, если еще повезёт, я решу только лишь кровью, а он сможет одним словом.

Тиммейт замолчал. Я слышал, как в наушнике потрескивает — он думал, перебирал варианты, анализировал.

— Путина не могу, — наконец сказал он. — Но я могу сделать видеосвязь с тем, кто постоянно сидит в гаджетах и тоже кое-что вроде как решает.

— С кем это? — не понял я, но он уже соединял.

Снова сюрпризы в его стиле…