Патруль 7

Глава 4 Блуждая в ночи

Я уже был готов нажать на спуск, когда свет костра упал на её лицо.

Это была женщина. На вид молодая для меня сорокапятилетнего из прошлой жизни и чуть старше Славы Кузнецова, в чьём теле я по воле судьбы оказался. Её светлые волосы стянуты в небрежный хвост, из которого выбились пряди, падающие на лицо. Её руки были в рукавах клетчатой рубашки, закатанных выше локтя. А за её спиной висело ружьё. Она смотрела на мой Glock спокойно, даже с какой-то усталой насмешкой, как смотрят на вещь, которая давно перестала пугать.

— Если ты собрался меня застрелить, — сказала она по-английски, голосом негромким и чуть уставшим, — то учти: моя собака всё равно тебя сожрёт.

Я медленно опустил ствол. Только тогда заметил за её спиной чёрную тень — здоровенного лабрадора, который сидел смирно, но смотрел на меня так, будто прикидывал, с какой части начать жрать. Малыш не был знаком со скоростной стрельбой и потому жил свою счастливую собачью жизнь, зная о своей силе над двуногими лысыми обезьянами типа меня.

— Я не собираюсь вас убивать, — ответил я, пряча Glock за пояс. Голос после сна был сиплым, и я откашлялся. — Это просто рефлекс, не более.

— Рефлекс, — повторила она, и уголок её рта дёрнулся в мягкой усмешке. — Он очень полезен для этих мест.

Она шагнула ближе к костру, и я наконец увидел её нормально. Лет двадцать пять — двадцать семь. Лицо с мягкими, округлыми чертами, которые время и жизнь ещё не успели сделать жёсткими. Едва видимые синячки под глазами, не те, что бывают от драк, а те, что случаются от долгих ночей, когда лежишь и смотришь в потолок, а мысли ходят по кругу и ждут своей очереди на обдумывание в черепной коробке. Она смотрела на меня, на мой пластырь на лице, на шрам с другой стороны, на рюкзак с торчащим из него замаскированным автоматным стволом, на грязную одежду, и в её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Было что-то какое-то — тепло, словно она была мне рада. Или, возможно, я принял за радость усталость, которая иногда делает людей добрее.

— Ты похож на человека, который натворил дел, — сказала она. — Или который от кого-то бежит. Или и то, и другое.

— Я немного заплутал тут, — произнёс я. — Ехал автостопом и подумал, что могу срезать…

— Через лес?.. — удивилась она, присев на корточки у костра, протягивая руки к огню, больше походившие на руки девушки из СССР, натруженные, без маникюра, с мозолями. — Лес — он, знаешь ли, кого попало не принимает. И беглых, и потерянных, и тех, кому больше некуда идти.

Она говорила это просто, без какого-либо пафоса, и от этого её слова звучали весомее. Я смотрел на неё, пытаясь понять, где здесь подвох. В другой ситуации я бы подумал, что она и есть киллер Тень, не убитая Хаято, и стрелял бы первым, но я точно знал, что уличный самурай не совершил бы таких ошибок, как оставить конкурента в живых. И потому напротив меня была просто женщина у костра, которая разговаривала со мной так, будто мы встретились на кухне за чашкой кофе, а не в лесу.

— Меня не стоит бояться, — почему-то произнёс я.

Она подняла на меня глаза. Серые, с зелёным отливом, и в них был не страх, а что-то давно знакомое. Сочувствие, наверное. Или понимание.

— Я и не боюсь, — произнесла она усмехнувшись. — У меня в этом году умер муж. И отец. И кредиторы звонят каждую неделю. Если ты меня убьёшь, я даже благодарна буду. Снимешь с меня всю заботу, а если изнасилуешь перед этим, так вообще будет сказка.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривоватой, и я понял, что она шутит идя по побльным моментам её жизни.

— Изнасилование так не работает. Жертва всегда должна быть против, — поддержал я беседу, потянувшись к полену и подкидывая его в костёр, продолжил: — Кредиторы сильно тебя достали?

— Не представляешь как. — Она вздохнула, поудобнее усаживаясь на землю. Пёс тут же подошёл и положил голову ей на колени. — Ферма раньше казалась мне мечтой. Моей и мужа. Мы её взяли в ипотеку, когда поженились. Всё делали своими руками, верили, что раскрутимся. А потом погиб отец, его имущество забрали банки за долги. И муж решил, что короткий контракт в военной компании поправит наши дела. И вот я осталась одна. С фермой, которая приносит ровно столько, чтобы не сдохнуть с голоду. А банк хочет свои деньги назад. Каждый месяц звонят. Сначала они были вежливы, просили, а теперь угрожают. Говорят, через два месяца заберут всё. И дом, и землю, и скот. Всё, ради чего мы жили.

Она говорила спокойно, будто не о себе. Гладила пса по голове, и тот закрывал глаза от удовольствия.

— И что ты будешь делать? — спросил я.

— Не знаю, — сказала она. — Продам что-нибудь. Или найду работу в городе. Или… — она пожала плечами, — не знаю. Пока я просто хожу по ночам, куда он ходил охотиться, но охотник из меня так себе. Днём же надо работать. А ночью — хожу. Думаю. Я Эмили, кстати.

— Очень приятно, — произнёс я не сразу придумав, какое имя назвать и перевёл тему. — Так, о чём, думаешь?

— О том, как всё это начиналось. Когда я свернула не туда. И о том, как мы с Томом купили эту ферму. Как он строил сарай, а я красила ставни. Как отец приезжал помогать, ругался, что мы всё делаем не так, а потом сам же переделывал. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько тепла, что мне стало не по себе. — А теперь от всего этого осталась только я. И Блю. И долги.

Она помолчала, глядя на огонь. Потом спросила:

— Так что ты здесь делаешь? В моём лесу, посреди ночи? И не говори, что охотишься с пистолетом.

Я молчал. Потому что уже отвечал на этот вопрос. Как по-хорошему, каждый, кто меня видит, может сдать меня копам и федералам? Но не убивать же каждого за это.

— Я иду на север, — сказал я. — Просто иду. Там меня ждут.

— На север? — Она усмехнулась, но мягко, без какой-либо издёвки.

— Мне очень туда нужно.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом перевела глаза на рюкзак, на мои кроссовки, которые не подходили для леса, на футболку, которая высохла на мне коркой соли.

— Слушай, — сказала она, вставая. Пёс тут же поднялся следом. — У меня ферма в трёх милях отсюда. Есть душ, горячая вода, еда. И сеновал, если ты не против спать на сене. Там чисто, я недавно убиралась.

— Я не хочу тебя стеснять, — произнёс я.

Она пожала плечами.

— Я не позвоню в полицию, если ты боишься и от кого-то бежишь. Мне от них ничего не нужно. Они, когда мой муж погиб, сказали: «Соболезнуем, мэм». И всё. А когда я попросила помочь с документами для пенсии, мне сообщили, что это не их проблема. — Она вздохнула. — Дядя Сэм меня, да и всех уже тут трахнул, что я сыта ими. И я не хочу быть как они. Если человеку нужна помощь — значит, нужно помочь. Меня так отец учил. И муж.

Я смотрел на неё, и что-то в её лице — в этой усталой, тёплой улыбке, в глазах, которые видели слишком много горя, но не ожесточились, — заставило меня кивнуть.

— Хорошо, — сказал я. — Но я уйду на рассвете.

— Уйдёшь, — согласилась она. — Я тебя держать не буду. Только костёр затуши. В лесу сейчас сухо, а у меня и так забот хватает, поля жечь не хочется.

Я затушил костёр остатками воды. А Эмили уже шла вперёд, не оглядываясь, и пёс шёл за ней, и я, взвалив рюкзак, побрёл следом. Её мощный фонарь освещал нам дорогу, забавно, что, когда она шла на мой костёр, она его выключила, или просто я не заметил, потому что спал.

Эмили больше не задавала вопросов. Шла быстро, уверенно, и я понял, что этот лес она знает как свои пять пальцев. Где корень, где яма, где тропа, которая выведет к дороге, а где — змеиное гнездо, которое лучше обойти стороной.

— Ты часто ходишь по лесу ночью? — спросил я, когда мы вышли на просёлок.

— Каждую ночь, — ответила она, не оборачиваясь. — Я не могу уснуть. Вот и хожу.

— Почему не можешь спать?

Она остановилась. Посмотрела на звёздное небо, пробивающееся сквозь кроны еловых деревьев.

— Муж снится, — сказала она. — Каждую ночь. Стоит и смотрит. Не говорит ничего, просто смотрит. И я просыпаюсь, и всё. А потом до утра не заснуть. Вот и хожу. Думаю о том, что я могла бы сделать по-другому. Могла бы его остановить. Могла бы сказать: «Не едь туда, останься». Но я не сказала. Думала, что он сильный, что справится. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что мне захотелось отвернуться. — Не справился. И теперь сильной надо быть мне.

— Где он погиб?

— В Сомали. — Она снова пошла, и я едва поспевал за ней. — Сказали это был подрыв на мине. А тело привезли в таком виде, что я его даже не узнала. Получив лишь: «Соболезнуем, мэм. Ваш муж погиб героем». — Она помолчала. — А потом банк сказал: «Ваш муж брал кредит на ферму. Вы должны платить дальше». И всё. И никто не пришёл и не сказал: «Мы поможем. Мы с тобой».

Мы шли молча. Я смотрел на её спину, на светлые волосы, выбившиеся из хвоста, и думал о том, что война не заканчивается, когда умирают солдаты. Она продолжается в их жёнах, в их детях, в их долгах.

Вскоре показалась ферма — это был ухоженный одноэтажный дом с белыми ставнями, с покосившимся сараем, с загонами, где на дощатом полу смутно белели козы, — Эмили вдруг спросила:

— А ты русский? У тебя просто характерный акцент? — В её голосе не было напряжения, только любопытство. Как у человека, который давно ни с кем не разговаривал и теперь рад любой возможности поговорить.

— Да, — сказал я. — Русский.

— Так, не расскажешь, куда идёшь?

— Как я и сказал, на север, — усмехнулся я.

— Ладно, не хочешь — не говори. Я и так понимаю, что ты не просто так здесь. У тебя глаза такие… — она запнулась, подбирая слово, — тяжёлые, что ли. У моего мужа такие же были после Афганистана, когда он вернулся из первой командировки.

Ферма была огорожена забором невысоким и символическим, по пояс, и Эмили открыла калитку, пропустила меня во двор. Блю тут же побежал к крыльцу, улёгся на ступеньках, наблюдая за нами.

— Иди в дом, — сказала Эмили. — Душ в конце коридора, вода греется от солнца, так что будет ещё тёплая. Еда в холодильнике, бери что хочешь. Полотенца и халат Тома тоже бери.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Она уже шла к сараю. — Слушай… Если ты захочешь поговорить — я умею слушать. Меня за этот год никто, кроме тебя, не слушал, а я — умею.

Она улыбнулась и ушла к сараю, возможно что-то там прибирать. А я поднялся на крыльцо. Блю проводил меня взглядом, вильнул хвостом и снова улёгся.

В доме пахло сушёными травами и старым деревом. Всё вокруг было скромно и аккуратно. На подоконниках стояли цветы в глиняных горшках, на стенах висели фотографии. Я мельком глянул на одну из них на ней был парень и девушка, смеющиеся, обнимающиеся на фоне этого же дома. Том и Эмили.

Том был старше, ему было лет тридцать пять. Как раз тот возраст, когда уже лет 10 как естественно снижается уровень гормонов и на мужчину набредает так называемый кризис среднего возраста. И каждый его проходит по-разному, Том вон поехал на войну и не приехал обратно, хотя цель изначально была заработать денег. И я где-то его понимал, в пресной жизни гражданского мало радости, а если ты не дай бог подсел на адреналин войны и на ежедневные дозы дофамина, выделяемые организмом от того, что ты снова выжил, то есть шанс оттуда не вернуться — в первую очередь душой, потом головой, а потом уже и телом… Я это видел в 1989-том, в людях после Афгана, возможно в прошлой жизни и я был одним из таких.

Я прошёл в конец коридора и нашёл душ — маленькую кабинку с прозрачными стенками, где вода действительно была едва тёплой. Стоял под ней долго, смывая с себя пот, пыль, запах костра и ту тяжёлую усталость, которая въелась в мышцы.

Когда вышел, Эмили уже была на кухне. Сидела за столом, держа в руках кружку с кофе, и смотрела в тёмное окно. На столе стояла тарелка с яичницей, хлеб, кусок сыра, банка с арахисовой пастой, вареньем.

— Ешь. Ты, наверное, голодный как волк, — сказала она, кивнув на стул напротив.

Я сел и начал есть. Яичница была с помидорами и зеленью, хлеб — свежий, пахнущий печью. И я не заметил, как съел всё.

— Ты хорошо готовишь, — сказал я оглядывая пустую посуду.

— Спасибо. — Она улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то девичье, почти счастливое. — Том всегда говорил, что я могла бы открыть свой ресторан. А я говорила, что лучше буду кормить его одного. — Она помолчала. — А теперь кормлю только себя и Блю.

Она отпила кофе, глядя на меня поверх кружки.

— Так, что тебя ждёт на севере? — наконец спросила она.

Я поднял на неё глаза.

— Что-то новое, — пожал я плечами.

— Прости за вопросы, но мне кажется, — она замялась, — мне кажется, тебе нужно выговориться. Ты выглядишь как человек, который несёт что-то тяжёлое.

Нет, Эмили, всё самое тяжёлое я уже оставил под знаком на заброшенной дороге.

Я помолчал. Смотрел на её руки — они лежали на столе, пальцы сплетены в замок, ногти коротко стрижены, а на безымянном сидело обручальное кольцо.

— Ты русский, а дома, в России, тебя ждут?

— Ждут, — кивнул я. — Супруга. И два пса. И кот.

— Кот? — Она улыбнулась. — Ты не похож на человека с котом.

Я усмехнулся.

— Люди такой внешности обычно не заводят котов. — Она допила кофе. — Знаешь, когда Том погиб, я думала, что мир кончился. Что я не смогу жить дальше. А потом поняла: мир не кончился. Он просто стал другим. Без него. И мне нужно как-то в этом мире существовать. — Она посмотрела в окно, на поля, которые уже золотились в лучах солнца. — Иногда я думаю, что если бы кто-то тогда помог мне, как я тебе — просто дал переночевать, накормил, сказал: «Всё будет хорошо», — мне было бы легче. А никого не было. Все не хотели связываться. Или им было всё равно, потому как тут в США у каждого своя личная «война».

Она встала, убрала посуду. Потом повернулась ко мне.

— Сеновал весь твой. Хочешь — ночуй и снова отправляйся в путь, а хочешь — оставайся и живи на ферме. Дел хватит и на десятерых.

— Спасибо, что помогаешь, — произнёс я.

— Так написано в Библии, и потом… может быть, когда-нибудь кто-то поможет мне. Когда мою ферму заберут. Когда я останусь совсем одна. Может быть, найдётся человек, который скажет примерно то же самое. Я в это верю. Иначе зачем всё это?

Я поднялся, забрав все свои вещи с собой, произнеся:

— Спасибо, Эмили.

— Спи, русский, — сказала она. — Я посторожу твой сон.

Я вышел во двор и, зайдя в сарай, взобрался на сухое, пахнущее летом сено на навесе, возле окна, которое выходило на калитку. В халате было удобно, но я оделся в грязное, им накрылся и закрыл глаза.

— Тиммейт, — позвал я шёпотом, уже проваливаясь в сон.

— Слушаю, Четвёртый.

— Посчитай. Сколько она должна банку.

Возникла пауза. Тиммейт работал, перебирая данные, которые собрал за время разговора: Джорджия, ферма 40–60 акров, ипотека 5–7 лет назад, муж погиб, отец умер, кредиторы звонят каждую неделю.

— Примерно восемьдесят — сто двадцать тысяч долларов остаток долга, Четвёртый. Ежемесячный платёж — тысяча двести — тысяча четыреста. Плюс налоги, плюс страховка. Ферма приносит тысяч две-три в месяц. После всех платежей у неё остаётся пятьсот — тысяча на жизнь, корм, лекарства для скота. Если пропустит два-три платежа — банк запустит изъятие. Её «два месяца» — к сожалению, не фигура речи. Это срок до того, как начнётся процедура. Она теряет всё: дом, землю, могилы мужа и отца на том холме.

Я молчал, глядя в тёмное небо сквозь щели в крыше.

— Я могу найти её кредитную историю полностью и определить всё до цента, но на это нужно время, — произнёс он.

— Принято. Не стоит. Спокойной ночи, — попрощался я с ИИ-помощником.

Я проснулся от звука мотора.

Так работают двигатели на Ford Crown Victoria, когда их не гоняют, а ведут спокойно, когда некуда торопиться.

Я сел на сене, нашаривая рукой в сумке HK416. А сквозь окно сарая увидел бело-синюю машину, которая остановилась у калитки. Дверца открылась, и из неё вышло двое мужчин в форме шерифов.

Первый был грузный, лет пятидесяти, с седыми усами и медленной, хозяйской походкой человека, который здесь главный. Форма на нём была тёмно-синяя, с шевроном округа на левом рукаве и блестящей бляхой на нагрудном кармане. На поясе — кобура с пистолетом и рация с длинной антенной, наручники в кожаном чехле, фонарь и несколько дополнительных подсумков. А на голове — широкая коричневая шляпа с загнутыми вверх полями, видавшая виды, с тёмным пятном пота у тульи.

Второй был молодой, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой, с рукой, лежащей на кобуре так, будто он с ней спит. Форма на нём новее, без заломов, шевроны яркие, не выцветшие. Кобура на бедре застёгнута, однако рука лежит прямо на ней обеспецивая скоростной доступ, как у настоящих ковбоев. На груди нашивка с фамилией, но с такого расстояния её не прочитать. Он стоял чуть позади старшего, корпус развёрнут к двору, глаза бегают по углам и оценивают обстановку. Шляпа у него такая же, но новая, с ровными полями и чуть приподнятая.

Эмили уже была во дворе. Вышла из дома, на ходу застёгивая рубашку, и встала у крыльца, скрестив руки на груди. Блю подошёл и сел рядом, не рычал, но смотрел внимательно.

Я замер, слушая.

Неужели сдала меня хозяюшка? — подумал я, закончив сборку автомата. Похоже, дальше поеду на машине шерифа…