Патруль 7

Глава 5 Цена доверия

— Доброе утро, Эмили, — пробасил шериф. Голос у него был с хрипотцой и с той растянутой медлительностью, которая может быть и дружелюбной, и одновременно опасной.

— Доброе, шериф Бейкер, — ответила она. — Что-то случилось?

— Да так, — он обошёл машину, остановился у деревянной калитки и опёрся на неё локтем, показывая, что он тут хозяин везде, кроме частных владений. — Ориентировку прислали из Флориды. Ищут человека. Ты новости смотришь?

— Не всегда. Некогда, — произнесла она настороженно, а я уже держал на прицеле его молодого напарника, отрядив самому шерифу второй выстрел. Потому как у пацана рефлексы лучше, его надо приучать к земле первым.

— Ну, — крякнул шериф Бейкер, — там такое дело. В Майами, в отеле, перестрелка была. Много народу погибло. Ищут одного типа. Русский, говорят. Наёмник, или шпион, или всё вместе. Перестрелял кучу народу.

— Женщин и детей? — спросила Эмили, и в голосе её прозвучало что-то такое, от чего шериф чуть поморщился.

— Да нет, — сказал он. — Здоровенных мужиков. Зарубился с картелями, поубивал кучу киллеров. Этот тот случай, когда плохие парни убивают плохих. Но это не важно. Он очень опасен. За его голову, говорят, награда на чёрном рынке. Полтора миллиона долларов. Говорят, наступил на хвост сразу нескольким накрокланам, а потом ещё и ребят из рейнджеров положил.

— Так террорист или герой? — не поняла Эмили. — Картели же это плохо?

Шериф Бейкер тяжело вздохнул, поправил ремень с кобурой.

— Картели — это плохо, да. Но бешеный русский — это ещё хуже. Понимаешь, он не наш герой, а скорее всего коммунистический шпион. Он там всех положил, а потом исчез. И теперь идёт чёрт знает где. Вряд ли дойдёт до нас, скорее всего пойдёт на юг, но мы получили ориентировку и объезжаем всех, потому что в тридцати километрах отсюда нашли его машину, он совершил засаду на рейнджеров. В общем, выглядит он так: славянская внешность, два шрама на лице, один свежий, вооружён. Если увидишь, звони сразу. Он реально опасен. — С этими словами шериф показал Эмили фотографию, скорее всего мою.

— Поняла, — сказала Эмили. — Спасибо, шериф. Чья это форма на нём?

— Какой-то русский камуфляж, но он скорее всего будет в гражданской одежде. Ты тут одна, без мужа… — он запнулся и кашлянул, вдруг вспомнив обстоятельства. — Береги себя. Если что — звони.

— Обязательно. Хорошего вам дня, шериф. Джастин, — произнесла она, попрощавшись и с его помощником, который кивнул ей, пока она, развернувшись, ушла обратно в дом.

Шерифы сели в свой транспорт, и их машина, развернувшись, увезла их навстречу другой ферме. Сколько их тут, этих ферм? Десятки? Как далеко прошла ориентировка? Я отложил оружие, когда двигатель затих вдалеке. А Эмили вышла из дома и медленно обошла двор, заглянула в загоны, бросила курам горсть зерна, не спеша и не оглядываясь на занятый мной сарай. Только Блю сидел у крыльца и смотрел на меня сквозь щели, и в его собачьих глазах было что-то человеческое. Вот занято будет, если он — вернувшийся в тело собаки, к примеру её муж… Но что за бред — я «думаю» утром, феномен вернувшихся редок, возможно даже очень редок.

Я сидел на сене, слушая, как скрипят доски под её ногами.

Она появилась в дверях сарая неожиданно, и когда открыла дверь, свет ударил сзади неё, и я на мгновение ослеп.

— Доброе утро, русский. За тебя и правда такая награда? — спросила она, прислонившись к косяку.

— Так говорят, — ответил я.

— Скольких ты убил наркоторговцев?

Я выдержал паузу, пытаясь вспомнить, но не смог.

— Не считал, — сказал я. — Много. Очень.

Она кивнула, будто услышала то, что хотела.

— Хорошо, — сказала она. — А то я думала, что ты бездельник.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то совсем юное, почти девичье.

— Пойдём ужинать, террорист. Или тебя называть шпионом на коммунистов? Ты так и не назвал своего имени, — спросила она.

— Слава, — представился я, продолжив: — И коммунистическую партию очень интересует, чем ты кормишь кур.

Она широко улыбнулась моей шутке и пошла к дому, а я, прихватив рюкзак и оружие, пошёл за ней.

В доме пахло жареным луком и свежим хлебом. Она жестом указала на стул, а сама загремела посудой, ставя на стол тарелки.

— Шериф уехал за подкреплением? — спросил я.

— Нет, — сказала она, не оборачиваясь. — Он просто уехал. Сказал, что если увижу — звонить. Больше ничего.

— И ты не стала им ничего говорить? — спросил я.

— Не стала, — проговорила она.

— Почему? — не понял я.

Она поставила передо мной тарелку с рагу и села напротив. Помолчала, глядя в окно, где уже стоял белый день.

— Потому что сыта от этих их сказок, — сказала она. — И уже ничему не верю. Ни шерифу, который каждый год приходит просить пожертвования на новый внедорожник, ни банку, который заберёт мою ферму, ни правительству, которое убило моего мужа и сказало, что он герой. — Она усмехнулась, но глаза выдавали внутреннее горе. — Среди всей их лжи я вижу тебя — настоящего. И если ты убиваешь картели и потому ты для них террорист и шпион, то мы все чего-то не понимаем. Потому что картели убивают тысячами, и напрямую, и через дрянь, что распространяют. Видел, сколько потерянных спят на бульварах в городах? Вот — их граждане, вот с ними всё нормально, вот за ними никогда не приедет шериф и не отправят рейнджеров. Шериф Бейкер ещё не знает, или пытается не задумываться о том, что если бы сегодня он пал от твоей пули, то завтра кто-нибудь пришёл бы к его жене и сказал: «Соболезную». Они объявили тебя врагом, но настоящий враг американцев — тот, кто поддерживает это вот всё.

Я ел, молча слушая её выводы о её же боли. На эту речь так хорошо накладывался текст книги «Капитал» Карла Маркса… И возможно, США и поддерживали человеческое лицо перед своими, пока был жив СССР, но как только моей Родины не стало, они затянули удавки на шеях своих же граждан. А зачем скрываться дальше? Всем известно, что капиталистический мир — самый гуманный мир в мире.

— Значит, ты не позвонишь? — спросил я.

— Не позвонишь, — передразнила она мой акцент. — Нет, я не позвоню. Но уходить тебе тоже пока нельзя. Не так, не пешком.

— А как? — спросил я.

Она отодвинула тарелку, обхватила кружку с чаем обеими руками.

— У меня есть фургон. Старый, но ещё ходит. Я могу тебя вывезти. Засыплю сеном, и поеду, будто корм везу. Довезу далеко за их кордоны. До Теннесси хотя бы, а там ты сам.

— Так не бывает, — усомнился я.

— Ты мне не доверяешь? — спросила она.

— Естественно, нет, — ответил я.

Она кивнула, ничуть не обидевшись.

— Правильно, — сказала она. — В этой чёртовой стране никому нельзя доверять.

Она помолчала, глядя в кружку.

— Но у тебя два выбора. Один — пристрелить меня и оказать этим мне услугу. Второй — довериться мне.

— Я не могу тебе доверять. И убивать я тебя не буду, — покачал я головой.

— Какой же ты после этого террорист. Сложно всё с вами, мужчинами, — вздохнула она. — У тебя же там, в России, жена есть?

— Есть.

— И она там одна, без тебя. Как и я тут. Участь всех жён одинакова. — Она подняла на меня глаза. — Но знаешь, чего я не хочу?

— Чего?

— Чтобы ещё одна женщина в мире услышала, что её муж пал героем. Я нахлебалась этого дерьма большой ложкой — аж скулы сводит. — Она встала, убрала посуду в раковину. — Я вывезу тебя, русский Слава. А чтобы ты мне доверял…

Она подошла ко мне и приблизилась слишком близко. Я чувствовал запах её волос, запах травы и дыма. Она смотрела на меня, и в её серых глазах не было ни игры, ни вызова. Была только усталость. И что-то, что долго лежало на дне, придавленное горем и одиночеством.

И она поцеловала меня в губы.

Постоянный стресс. Постоянная боль. Недосып. Всё это сказывается на любом бойце, но на этой кухне, на краю мира, встретились два человека, которые хлебнули горя большой ложкой — до судорог лицевых нервов. И я принял этот поцелуй.

Вся одежда, что была на нас, разлетелась словно осколки РГД-5, оставив нас обнажёнными на этой кухне, на этом столе. Оставив нас одних, забирать у жизни то, чего нам обоим так не хватало.

Я смотрел на неё, и в приглушённом свете, идущем с улицы сквозь кухонное окно, её тело казалось вырезанным из слоновой кости. Эмили была хрупкой моделью, что показывают в глянце журналов, — её красота была более чем настоящей, выкованной работой и ветром, что гуляет над полями Джорджии. Я сжимал её бёдра, когда входил в неё, те сильные бёдра, что держали эту ферму, когда муж уехал на войну и не вернулся. Я целовал её ключицы, выступающие вперёд резкими линиями, — следы недоедания и долгих месяцев, когда она кормила скотину в первую очередь, забывая про себя. Я прижимался грудью к её груди — округлой словно два грейпфрута, подтянутой и тяжёлой, с крупными тёмными сосками в цвет её губ, и ощущал, как они набухали, может быть, от того, что Эмили давно забыла, когда к ним прикасался мужчина. Я целовал их тоже, чувствуя, как она выгибается, отзываясь на мои поступательные движения. А потом я перенёс её в спальню, не выходя из неё. Положив на кровать, продолжал брать, видя, как она откинулась, закрыв глаза. И в какой-то момент сквозь закрытые веки проступили слёзы. Она вспоминала Тома, и я не мешал ей, не утешал и не говорил с ней, а я просто давал ей то, чего она так давно не видела. Сегодня я буду твоим Томом, потому что Славу Кузнецова очень ждут дома.

Я видел её настоящую и наслаждался ей. Видя её плоский живот с выделяющимися кубами пресса, с едва заметной полоской светлых волос, спускающейся от пупка вниз. Ощущал плотную, словно резиновую, кожу с мелкими морщинками там, где она худела и снова набирала вес, когда жизнь менялась, как погода в этих краях. Сжимал крепкие бёдра, сбитые годами ходьбы по полям, по этому дурацкому лесу, по этой бесконечной ферме, которую она пыталась удержать. Чувствовал, как она обхватывает меня своими длинными ногами, с выступающими мышцами, с мозолями на коленях, натруженными работай на земле. Я ждал этого, я пульсировал в ней, не меняя темпа, позволяя ей настроиться, и вот она, откинув голову, выдохнула так, будто выпустила из лёгких всю боль, что копилась годами. И только после оргазма открыла глаза.

Она пахла сеном, потом, едва уловимым запахом молока от коз, которых доила утром, и всем тем, что бывает только у женщин, которые живут вдали от городов, от духов, от всей этой искусственной красоты. Её запах был настоящим. Как земля после дождя. Как лес, в котором я плутал прошлой ночью.

Я целовал её шею, чувствуя, как бьётся под губами пульс. А она прижималась ко мне, больше не жмурясь, словно желая запомнить меня, а её руки, натруженные, и по-девчачьи сильные, обхватывали мою спину, впивались в лопатки, будто боялись, что я исчезну. И я сменил темп, теперь беря её медленно, ощущая, что пришло время мечтать мне, и она выгнулась на глади постельного белья, прикусила губу, боясь закричать, но крик всё равно вырвался — сквозь скрипучий стон, сдавленный, как у человека, который слишком долго молчал.

Эта кровать скрипела под нами, а Блю, наверное, сидел за дверью и слушал, как его хозяйка впервые за год не плачет по ночам, а делает то, что делают живые люди.

Мы меняли позиции, забирая от них всё. Я садил её на себя, наслаждаясь моей наездницей, клал на бок, поворачивая спиной к себе, несколько раз возвращались к миссионерской позе — снова на спину — и моя любовница была податливой, и жёсткой одновременно, как ива, которая гнётся, но не ломается. Она шептала что-то по-английски, и я не всё понимал, но некоторые слова «please» и «don't stop» были понятны без перевода.

И в какой-то момент, находясь в классической позиции её ноги снова обхватили меня сзади и сомкнулись на пояснице, а Эмили впилась ногтями в мои ягодицы, притягивая меня глубже в себя, сильнее, так, будто хотела, чтобы я остался в ней навсегда.

И я излился в неё, а сразу после, она догнала меня вторым её оргазмом.

Мы лежали на кровати, не накрываясь, потому что было жарко, а тело продолжало выделять тепло, и я смотрел на её лицо — раскрасневшееся, мокрое от пота и слёз, которые она, кажется, даже не заметила. Сейчас она улыбалась. Не американской, дежурной улыбкой, которой встречала шерифа на крыльце, а той, что делает женщину красивой, даже когда у неё нет макияжа…

— Ты плакала, — сказал я.

— Это не слёзы, — ответила она. — Это я отвыкла. Отвыкла от того, чтобы меня… трогали.

Она провела рукой по моему лицу, по шраму, по под щетиной, по вымокшему пластырю. А потом был душ, и смена пластыря, а далее она подошла ко мне снова… И, случилось так, что весь этот странный день я трахал её, а она трахала меня.

Долго, много, до болезненных ощущений в местах слияния двух тел. На кухонном столе, на полу, в коридоре, прислонившись спиной к стене, на ковре в гостиной, где она, смеясь, опрокинула вазу с сухими цветами.

Но когда на улице пошёл дождь, мы вышли во двор, и она, голая, стояла под летним дождём, а вода стекала по её груди, по животу, по бёдрам. Эмили ловила капли ртом, и смеялась, и тянула меня за собой. Я был рядом, и этот дождь смывал с меня воспоминание о пыли дорог, и пороховой гари, крови и запахе страха, мандража сразу перед боем и адреналина сразу после.

Этим вечером в сон мы ушли тоже через секс, а утром она разбудила меня кофе.

Я открыл глаза — она стояла в дверях спальни, в той же клетчатой рубашке, застёгнутой на две пуговицы, с кружкой в одной руке и тарелкой с беконом и яйцами в другой.

— Завтрак мой террорист, — сказала она, и в голосе её была усмешка, а на лице доброта.

Мы снова сидели за кухонным столом. Я ел, смотрел на Блю, который лежал у печи и следил за каждым моим движением, и думал о том, что за год мои щенки достигли бы его размера.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О щенках, — сказал я. — А ты?

— А я о том, — она помешала кофе, — что теперь буду мастурбировать без слёз. То, что случилось вчера… это было нужно нам обоим. Я это знаю. Но я знаю и то, что тебе пора бежать.

Я отодвинул пустую тарелку.

— Слушай, — сказал я. — Ты бы не хотела начать всё заново? Переехать в город, жить другой жизнью?

Она усмехнулась.

— Мне не на что. Ферма — собственность банка. Да и я что-то так устала от всего, что не хочу ничего менять. Я просто жду, когда за мной придут…

— Тут мы с тобой похожи, — сказал я. — А если бы у тебя появились деньги — что бы ты сделала?

— Не знаю. — Она задумалась. — Сходила бы к психотерапевту. Он бы мне выписал таблетки для сна. Может, начала бы спать по ночам.

— В общем, — выдохнул я, подтягивая рюкзак и засовывая туда руку, и вдруг я увидел, что она как-то напряглась, а Блю поднял голову от своей лежанки, услышав какие-то звуки.

— Прости… — произнесла она, пряча взгляд, а где-то высоко над фермой раздался гул вертолётных винтов.