Праведные убийцы

часть 1 / глава 7

Когда Паулини повысили до ефрейтора, а с начала третьего полугодия действительной военной службы прошел месяц, в библиотеку зашел солдат, отдал честь и заулыбался, когда Норберт не сделал того же. Стоял солнечный, ранний декабрьский день.

— Могу осмотреться?

Норберт кивнул, хотя первые роты уже маршировали на обед. Посетитель, чьи погоны были еще пусты, должно быть, улизнул из части. В это время приходили обычно только унтеры или офицеры.

— Быть не может! — услышал он возглас солдата. Немногим позже последовало пронзительное, почти изумленное: — Да ну нет!

Паулини продолжил читать.

— И как они здесь оказались? — солдат положил перед ним две книги. Первая, польского автора по фамилии Гомбрович, носила непроизносимое название, ее еще никто никогда не брал; вторая, носившая простое название «Замок/Процесс» и написанная Кафкой, была выдана два раза.

Пока солдат заполнял формуляр большими торопливыми печатными буквами, его волосы замерцали на полуденном свету рыжеватым отливом, которого Норберт ранее не замечал.

— Ну и дела, — Илья Грэбендорф посмотрел на книгу, лежавшую на столе перед Паулини. «Утраченные иллюзии». «Illusions perdues». Смеясь, он обнажил мелкие белые зубы: — Читать Бальзака, когда можно прочесть Кафку, как-то по-декадентски. — Он потянулся через стол.

Илья Грэбендорф снова появился спустя две недели, в руках книга поляка. На нем были очки.

— Прямо с ног сбивает, а?! — прокричал он. Грэбендорф хотел поговорить с ним о «Фердидурке», с особым энтузиазмом он говорил о «глобальном отуплении» и от Норберта, очевидно, ожидал согласия. — Описанное им не существовало прежде, это даже не белое пятно на карте! — кричал Грэбендорф. — Мы слепцы, слепцы рядом с ним, слепцы! — От возбуждения он даже не снял кепи. — Это не фантастически, не гротескно, не саркастично, не абсурдно, не сатирично или даже иронично, — он показал пять пальцев правой руки и большой палец левой. — Это всё вместе и даже больше! Это нечто вымученное и торжественное, — он по новой считал на правой руке. — Аналитическое и синтетическое, есть и обратная сторона! Нет ничего аутентичного, ни единой собственной мысли, всё искусственно, субъект на последнем месте.

Паулини сказал, что зимой разбирал «Человеческую комедию» и изучал Стендаля, в конце февраля, наверное, Флобера, хотя у него он уже кое-что читал. С польской литературой еще не знаком. Наряду с Золя и Мопассаном он планировал потихоньку приблизиться к триединому созвездию Бодлера, Верлена и Рембо, но, возможно, займется этим уже после увольнения в запас. Двадцатый век находится для него в заоблачных далях. В любом случае он и не стоит на повестке дня.

— Всего Бальзака?! — воскликнул Грэбендорф. — Но зачем? Разве не достаточно прочитать одно-два произведения, чтобы понять, как всё устроено?

— Устроено что?

— Бальзак и другие. Флобер, окей, еще куда ни шло, но все романы Бальзака?

— Всё взаимосвязано, это порождает космос. Отдельное можно истинно понять лишь осознав целое, и наоборот. Я хочу распознавать взаимосвязи, связующие звенья! Вот о чем речь! Зачем ты читаешь?

— Чтобы знать, что мы имеем, какой путь был проделан до этого, куда движется литература.

— Куда движется?

— Нужно знать, чем руководствоваться.

В течение последних месяцев службы Паулини Грэбендорф появлялся почти каждый день. Он читал, снова и снова просматривал библиотечные фонды, оценивал новые поступления и всегда хотел поговорить. Об Эрнсте Юнгере, например. Которого Паулини знал только по имени. Что могло сравниться со Стендалем, особенно с началом «Пармской обители», когда прекрасный юный Фабрицио не понимает, можно ли назвать хаос, в который он угодил, битвой. Он стоит посреди события мировой важности при Ватерлоо, но слишком пьян, чтобы разглядеть кайзера. Именно через посредничество таких авторов приходит осознание, что значит история.

Грэбендорф спросил, можно ли ему принести что-нибудь почитать, что-нибудь из личных сочинений, парочка размышлений. Паулини медлил с ответом, и Грэбендорф предложил в обмен оценить какую-нибудь из его работ.

— Чем охотнее занимаешься — лирикой или прозой? Драмой? — поинтересовался Грэбендорф.

— Я решил стать читателем, — признался Паулини. — Кто сам пишет, теряет способность к истинному чтению. Лишь самоотверженный читатель, готовый безоговорочно открыться книге целиком и полностью, сможет познать ее во всём разнообразии и сложности. Тот же, кто читает с определенной целью, перелагает на книгу свои потребности и подчиняет ее собственным творческим влечениям.

С того дня, как казалось Паулини, Грэбендорф стал спокойнее и вежливее, а еще менее напыщенным. Хотя тогда же он начал еженедельно заваливать Паулини своими текстами, которые, к слову, оказались лучше, чем тот ожидал.

За пару дней до увольнения в запас Паулини получил извещение, что в сентябре сможет начать обучение на книготорговца в филиале магазина на Хюблерштрассе. Он продиктовал Грэбендорфу свой адрес на Брукнерштрассе и подарил антикварный экземпляр «Путешествия по марке Бранденбург» Фонтане, том о Хафельланд, где в том числе была описана дислокация их полка. «Мы любим эту пьесу, однако мы слишком хорошо ее знаем, и пока за замком и парком опускалось солнце, мы, убаюканные образами и мечтами, предпочли направить взгляд на „Замок Ораниенбург“ — одну из тех подлинных сцен, где герои пьесы со всей их ненавистью и любовью становились родными».

С Марион Форпаль он вынужден был расстаться не попрощавшись. В течение двух недель до дня увольнения в запас библиотека оставалась закрытой по причине болезни управляющей.