Праведные убийцы

часть 3

О смерти Элизабет Замтен и Норберта Паулини я узнала с опозданием. Странно, что мне никто об этом не сказал. При этом именно я представила его рукопись в издательстве. До этого подлинные имена и названия Шультце не менял, разве что Лихтенхайн стал Зонненхайном. Теперь припоминаю — он ведь и мне говорил о Зонненхайне. Как минимум некролог Ильи Грэбендорфа в «Литературном мире» должен был кто-нибудь заметить, кто-нибудь из издательства. Мимо них обычно ничего не проходит. Шультце думал, что я в курсе, пока не закричал на меня по телефону: «Они мертвы! Неужели не знаешь?»

Я извинилась, затем еще раз. Уже было собралась выразить ему соболезнования. Слезы — это всегда аргумент.

Мы с Шультце на «ты». Выслушав его историю о Паулини, о любви к Лизе и обо всём прочем, я предложила перейти на «ты». Мне показалось, его это порадовало.

Разумеется, я не спрашивала, как повлияют их смерти на его рукописи. После его последней встречи с Паулини в Лизин день рождения написанное казалось ему сомнительным. Он почитал не того человека, совершенно не того. Было достаточно сложно сподвигнуть Шультце на продолжение работы. Но в конце концов мне удалось его убедить, объяснив, что всё то, что, по его мнению, говорило против текста, в моих глазах, напротив, было аргументами «за». Именно в силу убежденности, что он должен увековечить память о Паулини, и поскольку он ничего или, скажем, почти ничего не знал о его предательстве, всё написанное до этого было вполне пригодно! Просто теперь вместо запланированных изначально трех или четырех глав ему нужно было написать три-четыре главы, куда бы вошел его новый опыт. Только так рассказ станет новеллой, новеллой нашего времени! Почему он не хочет воспользоваться этим преимуществом? Теперь изображенное конвенционально — хотя для опытного читателя оно само от себя дистанцируется через гипертрофированную конвенциональность — станет обмазанным клеем прутиком для ловли птиц, ловушкой для читателя, стремящегося к образованию, обожающего людей, связанных с книгами, читателя, который в итоге с потрясением осознает, куда его завел бесконтекстный эстетизм. В конце концов, сказала я, сделать лучше он не смог бы, взять один только масштаб произведения, а не горечь, которой ему пришлось расплатиться за свой шедевр.

Разумеется, я также спросила, боится ли он, запуган ли он Паулини. Это было бы вполне естественно. Шультце и слышать ничего не хотел. Я не должна была рассказывать об этом ни нашему издателю, ни кому бы то ни было, он вообще хотел, чтобы его «исповедь», как он это назвал, осталась между нами. Меня не очень радовало, что я единственная, кто знает об этом. Я посоветовала ему серьезнее отнестись к угрозе Паулини и позаботиться о своей безопасности. Новость о смерти Паулини я восприняла с облегчением.

Паулини и Лиза были обнаружены альпинистами спустя семь дней после смерти у подножия смотровой площадки Гольдштайн. На телах имелись повреждения, характерные для падения с большой высоты. Полиция склонялась к версии о несчастном случае, однако расследование велось по всем направлениям — так писали в статьях, которые, судя по всему, ссылались на одну и ту же пресс-конференцию. Один из них, должно быть, подошел слишком близко к обрыву. Другой, в попытке помочь первому, тоже сорвался. Трупы были найдены всего в двух с половиной метрах друг от друга и примерно на таком же расстоянии от скалы. По словам полиции, совместное самоубийство исключать нельзя, но при нынешнем уровне информации это представляется маловероятным. Я не знаю, кого они опросили, Ливняка — нет, что не совсем понятно. Разумеется, я и себя спрашивала, почему меня это вообще беспокоит, когда те, кому за это платят, этого не делают. Шультце упоминал при мне смотровую площадку Гольдштайн, но он упоминал и другие горы и скалы, так что это еще ни о чем не говорит. Журнал Super-Illu разыскал пожилую пару из саксонской общины Нойкирх, которая посещала смотровую площадку Гольдштайн на тех майских выходных и была готова сфотографироваться на том самом месте. Они сообщили, что хотят облегчить совесть. Поскольку в упомянутое воскресенье по пути туда они услышали один за другим крики — три, четыре вопля, крики ужаса, женщина, мужчина, было не совсем понятно, это не были крики о помощи, иначе бы ускорили бы шаг и поспешили на помощь. Вскоре всё снова стихло. Они подумали, что, возможно, это молодежь, они без всяких причин кричат, просто так, из шалости. Спустившись и немного отдохнув в здании арсенала, они отправились домой. «Мы теперь подлежим уголовной ответственности?» — цитирует издание вопрос мужчины.

В региональных СМИ писали о трагическом инциденте. Вскоре появились некрологи, восхвалявшие Паулини как выдающегося букиниста, который с 1977 года противостоял всевозможным коммерческим вызовам и неизменно боролся за право читательниц и читателей читать то, что они хотят. Газета Dresdner Neueste Nachrichten попросила некоторых его коллег поделиться личными воспоминаниями. Два из них содержали критику. Одно было от книготорговки Марион Хэфнер (у Шультце она фигурирует как Лизина подруга с вечным девичьим лицом). Там говорилось не только о разочаровании и сомнениях в себе, которые стали в последние годы спутниками Паулини, но и о «непримиримой жестокости и нетерпимости» в конце жизни. К сожалению, она больше ничего не сказала. Другой текст принадлежал доктору Петеру Шеффелю, который назвал Паулини «великим читателем», чьи священные залы он постоянно посещал. Однако высказывания Паулини, всю жизнь считавшего себя приверженцем идеалов Просвещения, стали в последнее время недостойными образованного человека, из-за чего он был вынужден разорвать контакт с Паулини несколько месяцев назад. Теперь же, ввиду трагической смерти, он хочет сохранить о нем благодарную память. Нисколько не сомневаясь в изображении Шультце, я тем не менее была рада найти ему подтверждение. В Börsenblatt опубликовали небольшую статью в память о Паулини, сместив год его рождения на десять лет, из-за чего автор счел нужным написать о детстве во время войны и в послевоенное время. А затем «Прощальное письмо моему читателю» Грэбендорфа. Если бы не описание Шультце раннего спора между Паулини и Грэбендорфом, я не поняла бы эпиграфа к эссе, позаимствованного у Кальвино: «Я читаю, так пишите». Возможно, Грэбендорфу так и не представился случай сказать этот эпиграф в лицо «чистому читателю» Паулини. Это фиктивное письмо соотносило этапы жизни автора и Паулини, подводя к осознанию, что Грэбендорф и Паулини хотя и почитали разных литературных богов, всегда сходились в двух убеждениях — Паулини как читатель, Илья Грэбендорф как драматург и эссеист. В первом Новалиса: «Поэзия есть подлинно абсолютная реальность. Чем поэтичнее, тем истиннее». В другом: «Нет ничего важнее, чем жить в свободе!» — что бы он ни подразумевал.

Для Лизы было размещено общее объявление о смерти от коллег в том же выпуске Sächsische Zeitung, где напечатали объявление о смерти от семьи. Под ее именем и годами жизни стояла строка: «Лиза, нам тебя не хватает», а под ней имена скорбящих.

Это, пожалуй, всё, что мне удалось выяснить в те дни после звонка.

Я проинформировала издателя. Он настоял, чтобы я позаботилась о Шультце. Я была хорошо подготовлена, когда вновь позвонила Шультце через неделю.

Я также думала о том, как можно было бы интегрировать смерти Паулини и Элизабет Замтен в новеллу. Во всяком случае, он допускал возможность двоякой концовки. Но это он должен был начать разговор, не я. К тому же их смерть значительно снизила риск судебных разбирательств.

Шультце был рад меня слышать. Он не только сказал об этом, его голос звучал обрадованно. Его тоже приглашали в Dresdner Neueste Nachrichten высказать мнение по поводу Паулини, но он отказался, ссылаясь на то, что на данный момент не готов. По словам Шультце, даже их смерть не принесла ему заветного избавления. Напротив. Чувство поражения было необратимым. Он не ездил ни на Лизины похороны, ни на похороны Паулини.

— Как ты вообще? Работать можешь?

Он сказал, что ему не нужно заставлять себя работать. Работа — это единственный способ концентрации, позволявший ему думать о Лизе и Паулини. На бумаге они были персонажами. Это очень помогало. Ни общество, ни чтение или телевидение не подходили, чтобы отвлечься. Квартиру он покидал нехотя, там идеальная атмосфера для работы.

Когда я спросила, можно ли оставить его «Паулини» в издательском анонсе, он сказал, что не знает.

Что произошло после, я не могу объяснить. Мы повесили трубки. И только тогда я поняла, что он сказал: «Даже их смерть не принесла мне избавления».

Он правда это сказал?

Если я и приобрела какое-то чутье, так это улавливать вибрации и звуки, сопровождающие подобные предложения. И разве я не удивлялась его походам, в которые он ходил даже после последней встречи с Паулини? Я ведь даже оборвала его рассказ, его «исповедь» на этом самом месте. Зачем он подвергал себя риску этой близости?

Я посмотрела на телефон так, будто он мог мне что-то объяснить. Я действительно была настроена перезвонить ему. Но что бы я спросила?

Видела ли я то, чего не видели другие? Я, западница? Знала ли только я о том, что он ездил туда? И почему он рассказал об этом мне? Есть ли у редакторов обязательство о неразглашении?

Какое слово я должна подобрать, чтобы поделиться подозрениями с коллегами из издательства? Может, риск? Но ведь даже мемуары убийц публикуют? Ведь именно нелитературные обстоятельства становятся зачастую решающим фактором для успеха книги?

В следующий понедельник издатель дал мне знать, что в пятницу встречался с Шультце в Берлине за ланчем в «Brot und Rosen» — на следующий день после нашего последнего разговора. По его словам, он был осторожным, чуть ли не боязливым. С ним Шультце впервые за долгое время вышел в ресторан.

— А рукопись?

— Я посоветовал ему дать себе время, много времени.

Меня успокоила его манера поведения. Иногда действительно помогает найти свое место в иерархии. Честно. В некотором смысле мне удалось посмотреть на Шультце и его Паулини глазами издателя. Буря в стакане воды. На мне висело еще две рукописи, одна — больше пятисот страниц.

Во время следующего созвона — мне нужно было прояснить кое-какие вопросы касательно издания карманного формата — мы заболтались. Он проводит много времени с дочерьми, с ними ему гораздо проще покинуть дом. Они посещали музеи, каждый раз отмечая, сколько денег могли бы сэкономить с годовым абонементом. Незадолго до окончания сезона они воспользовались возможностью посмотреть два раза «Саломею» и один раз «Кавалера розы». Рихардом Штраусом прежде — как выяснилось, весьма несправедливо — он совсем не интересовался. В целом его состояние улучшалось, главное — теперь он мог плакать… Даже простой телефонный разговор с кассой медицинского страхования — после многочисленных автоответчиков на связи появилась консультант и спросила, что она может для него сделать, — заставил его разрыдаться.

Но ведь он плакал во время нашего первого разговора по телефону! Я слушала, как он рассказывал о ежегодном семейном празднике, ради которого готовил борщ. Особенно надоедливыми были повторяющиеся советы родителей — и не только — обратиться к терапевту.

— В некоторых случаях это, наверное, не такая уж и плохая идея, не так ли?

— На глубине, где рождается повествование, — сообщил мне Шультце после короткой паузы, — терапевту делать нечего.

Это снова был он, выходец с Востока, эта его сторона, которая меня нервировала. Мы молчали.

— Я хотел бы занести в протокол, — услышала я затем слова Шультце. — В те выходные я не был в Саксонской Швейцарии, ни в дни до этого, ни после. На случай, если ты хочешь спросить у меня об этом. Меня там не было, не было, когда это случилось.

— С чего ты решил, что я захочу об этом спросить?

Шультце тут же изменил тон. По его словам, между нами не должно быть никаких недосказанностей. А раз у меня не было намерения спрашивать об этом, тем лучше. Он надеялся, что это никак не навредит.

— Почему это должно как-то навредить? — спросила я машинально.

Интернет-страницы Паулини продолжали существовать без каких-либо изменений, это сбивало с толку. Ни одного намека на его смерть, вообще ни намека на какие-либо изменения. В качестве пробы я заказала книгу Грэбендорфа, подписанную и с посвящением, но без указания адресата. Разве Грэбендорф не все книги скупил? Электронное письмо с просьбой о предоплате было подписано Ю. П. Ливняком. О нем, должна признаться, я вообще не подумала.

В четверг я отправилась в «Берлинер ансамбль» на премьеру автора К. К., которая должна была состояться вечером воскресенья — по выходным сообщение между Мюнхеном и Берлином сплошная катастрофа, а работать я, в конце концов, могу где угодно, так что, высадившись в Лейпциге, я поехала в Дрезден и взяла машину напрокат.

Я хотела взглянуть на смотровую площадку Гольдштайн и, если возможно, на магазин антикварной книги. Всё прошло легче, чем я думала. В районе двух я уже была в Лихтенхайне. В «Бергхофе» был даже свободен двухместный номер с видом на скалы, вот только к заселению он еще не был готов.

Я сразу поехала дальше. GPS провел меня длинной петлей через Зебнитц вниз к Кирничталь и Нойманнсмюле, где я и оставила машину. Ближе туристу не подъехать. По широкой дороге я отправилась в сторону арсенала. Я столкнулась с группой людей, которых не восприняла сначала как целое, пока не заметила двух мужчин в городской одежде, на одном даже был пиджак. Рядом мужчина лет сорока беседовал с бородатым стариком, громко повторявшим, что у него нет другого желания, кроме дождя, лишь бы дождь пошел! Тот, что в пиджаке, не выпускал меня из виду, скрывшись за спиной более молодого. Только тогда я поняла — это был один из телохранителей саксонского премьер-министра, который проводил здесь отпуск незадолго до выборов в ландтаг.

В арсенале я выпила чего-то и начала восхождение по крутому склону. Джинсы — не самый идеальный вариант походных брюк, но и помехой они не являются. Самый точный образ Саксонской Швейцарии содержится в письме Клейста, в котором он сравнивает скалы за Кёнигштайном с «морем земли», будто сами ангелы играли там в песке. У одного регионального поэта я нашла описание похода, где он бездумно воспринимает темноту пути под синим небом, лишь чтобы потом по-настоящему испугаться, заметив скалы, что прячутся за мхами и кустарниками, елями и соснами, будто молча наблюдая за ним. Цитирую по смыслу. В моем случае всё было иначе. Чем выше я поднималась, тем меньше растительности было на скалах. Но даже здесь, на самых маленьких отвесных выступах, росли деревья и деревца, словно свечи на рождественской елке. Я недооценила подъем. Добравшись до вершины, нужно свернуть с пешеходного маршрута налево и пройти по слегка нисходящей тропинке. Внезапно открывается вид, становящийся всё шире с каждым шагом. Только сейчас я осознала: тут напрочь отсутствуют ограждения! Человек оказывается на такой головокружительной высоте совершенно незащищенным. Лишь одна растущая под наклоном ель над обрывом — чьи иглы осыпаются и на плато, и на долину, а корни цепляются за скалы, точно вены на тыльной стороне кисти пожилого человека, — задерживает взгляд, прежде чем тот сорвется в пропасть. По правую сторону влачит жалкое существование куст ежевики. В остальном — лишь голые скалы.

Отвесные скалы напротив завершаются поразительно правильными арками; две, почти одинакового размера и граничащие друг с другом, походили на традиционное изображение скрижалей Моисея. Взгляд направлен на восток или юго-восток. Этого описания должно быть достаточно. Полагаю, в качестве места действия Шультце возьмет смотровую площадку Гольдштайн. Однако я посоветовала бы воздержаться от непосредственного описания того, что здесь произошло, да и вообще от какой-либо конкретики. Лучше было бы обратиться к литературным образцам — к «Эллернклипп» Фонтане или Веллерсхоффу, почему нет, есть ведь и фильм Феллини с исполнительницей главной роли из «Дороги», ей чудом удается избежать смерти. Нужно будет поискать, возможно, найдется что-нибудь еще.

Сделав широкий шаг вперед, я смахнула ногой в сторону еловые иголки, из соображений безопасности. Они сорвались вниз, упали. Насколько мне было видно, внизу росли только хвойные породы, по большей части уже больные и засохшие, выглядели они как разноцветные полосы.

Тот, кто сорвется с этого утеса, уже не найдет ничего, за что он или она могли бы ухватиться, даже если там и был крошечный выступ, он слишком крутой. Находится ли человек в сознании во время трех, четырех или пяти секунд свободного падения? Проносится ли жизнь перед глазами? Чувствует ли он удар в спину? Остается ли время спросить себя, кто стоит за этим ударом? Может ли он выкрикнуть его или ее имя? Приходит ли осознание слишком поздно? Была ли борьба? Паулини был атлетически сложенным мужчиной, не тем, кого можно одолеть в схватке, не обладая специальной техникой. В таком случае его застали врасплох. Конец, хватит! Я не хотела представлять, что здесь произошло, какая сцена здесь разыгралась. Мне вообще не следовало этим заниматься.

На площадке не было ни цветов или венков, ни прижатых камнями записок или конвертов, ничто не указывало на их смерть. Я стояла там, будто должна была что-то сделать. Но что? Я отправилась сюда самостоятельно, не по работе, в багаже — рукопись на пятьсот семьдесят страниц. Я расположилась на некотором расстоянии от обрыва, лицо подставила солнцу, глаза закрыты, руки на песчанике. Я действительно подумала: «Как надежно меня держит эта скала». Как возможно, что здесь погибло два человека и нет ничего, абсолютно ничего, что бы указывало на это, ничего, что могло бы исключить возможность повторения трагедии? Подобные мысли не выходили из головы, мучили. Я вздрогнула от страха, когда между деревьев появилось два туриста. Местные жители дружелюбно поприветствовали меня и огляделись.

«Совсем одна?» — спросил один. В голосе звучало сочувствие. Возможно, они донесли бы меня на руках и до арсенала, попроси я об этом. Но когда они подошли к самому краю смотровой площадки, я незаметно скрылась за их спинами и помчалась обратно. Я не делала привалов, мне было бы неловко снова встретиться с ними. Я разочаровала саму себя. На обратном пути я остановилась у магазина антикварной книги. Адрес нужно знать, ни на въезде в город, ни на маленькой площади с почтовым ящиком и магазином среди зелёных табличек, указывающих на рестораны, пансионы, пешеходные маршруты и церкви, вы не найдете указателя на магазин. Остановившись перед ним, можно было бы принять его за нежилой дом из-за грязной побелки и осыпавшейся на углах штукатурки или же за жилище очень старых людей из-за плотных занавесок. Я еще раз позвонила в дверь. Пустые ящики для цветов под окнами висели всего в полуметре над толстым свежим слоем асфальта, подступавшего почти вплотную к стенам дома. Табличка рядом с входной дверью выглядела официально, черным по белому:

Магазин антикварной книги Паулини

Отец & сын

Владелец Юсо Поджан Ливняк

Доставка почтой

Посещения только по договоренности

Ливняк был не на месте, по крайней мере не открывал. До «Бергхофа» я добралась в совершенно подавленном состоянии, заселилась в номер и рухнула на кровать, провалившись в короткий сон. После заказала еду в номер. Мне не нравится есть в одиночестве в присутствии семей и пар. Я села за рукопись. В первой части описывается семейный отпуск в Южной Франции, после которого отношения пары начинают рушиться. Перед тем как лечь спать, я посмотрела прогноз погоды на следующий день — в первой половине дня обещали дождь. Всё говорило за то, чтобы уехать рано утром и иметь в распоряжении пятницу в Берлине. Такая перспектива меня искренне обрадовала.

Проснувшись от глубокого сна без сновидений в районе пяти, я просидела за работой до семи. На завтраке я была первой и единственной. После решила прогуляться, пока солнце светило, размять забитые мышцы. Через проселочные и лесные дорожки я вышла на маленькую улицу, которая привела меня к Лихтенхайнскому водопаду — он же был конечной остановкой кирничтальбана, о котором я узнала от Шультце. От водопада я пошла другим путем, более длинным, зато он вел мимо магазина антикварной книги. Пошел дождь. И тут произошло нечто, с чем, должно быть, сталкивался и Шультце или, по крайней мере, знал по рассказам. Это была аллюзия на пока что заключительную главу первой редакции, визит комиссаров. Только я успела преодолеть подъем из долины по лесным и проселочным дорожкам и выйти на узкую асфальтированную улицу, как навстречу вылетел мопед. Я заблаговременно отошла в сторону. Молодой парень, подросток, смотрел прямо перед собой неподвижным взглядом, будто меня и не было вовсе. Только когда он поравнялся со мной, я заметила: вместо защитного шлема на нем был стальной, стальной шлем вермахта. Когда он развернулся в конце улицы и помчался в обратном направлении мимо меня, я разглядела череп на футболке. Я боялась, что он может снова развернуться, хотя уже знала, что так и будет. Когда он в седьмой или восьмой раз пронесся мимо, мне хотелось закричать от ярости и стыда. Прямой путь через поле преграждали пастбища и загон для лошадей. Зачем я вообще сюда приехала, что хотела здесь найти? Предупреждал ли меня этот гонец о том, что мне пора отступить? Я позвонила в магазин, как бы ища укрытия от дождя. У входа был припаркован маленький белый «опель» Народной солидарности, левое зеркало держалось на скотче.

Я уже хотела позвонить во второй раз, как вдруг на уровне груди открылся незамеченный мною ранее глазок, появилась пара глаз. Они осматривали меня какое-то время снизу вверх. Я отошла, даже слегка присела, смахнула капли с лица и улыбнулась. Глаза пропали, щелкнул ключ, раздался звук засова — заело. Женский голос что-то прокричал, и вскоре в дверях появился Юсо Поджан Ливняк. Он выглядел примерно так, как я представляла, то есть как его описал Шультце.

— У вас нет зонта? — оглядевшись по сторонам, он дал мне войти.

Пахло своеобразно, но хорошо, кардамоном и свежим бельем.

Контраст между фасадом и высоким светлым залом был действительно поразительным. Я сразу заметила роковое кожаное кресло и, обернувшись к женщине — полагаю, это она осматривала меня через глазок, — стеклянный чайник.

— Моя жена, — сказал Ливняк. — У нас назначена встреча?

— Нет.

У жены Ливняка было крепкое рукопожатие, она немного выше и моложе его, ей вряд ли больше пятидесяти. Я представилась как редактор Шультце и дала ей визитку.

Она издала звук — скорее удивленный, чем испуганный. Ливняк высоко поднял брови, его очки, поднятые на лоб, съехали.

— Просушите волосы, — она вытащила темно-серое полотенце с полки рядом с раковиной и подала мне.

Пока я следовала ее указанию, они перекинулись короткими фразами на боснийском, как я предположила. Я основательно высушивала волосы, чтобы дать им немного времени.

— Не найдется ли у вас расчески? — Я отдала полотенце.

Ее волосы средней длины были окрашены, каштаново-рыжий цвет подчеркивал светлую кожу. Голова казалась слишком большой для ее хрупкого телосложения.

— Деньки здесь бывают поблагоприятнее. — Она еще раз пожала мне руку. — Меня зовут Фадила.

— Тереза.

Я прошла за ней пару шагов до умывальника, над которым висело зеркало. Она очистила расческу куском бумажного полотенца и протянула мне.

Поскольку Ливняк всё еще не сказал ни слова, я спросила, можно ли мне осмотреться. Он сделал скупой жест, который я приняла за разрешение.

Вдоль высоких книжных стеллажей я прошла к окну на другой стороне, минимум пятнадцать-шестнадцать метров, если не больше. Вид почти как из окна моего номера в отеле, только здесь растет несколько высоких берез, в ветвях которых бушевал ветер и дождь. Скалы уже скрылись в дымке. Не ощущалось ли это так, будто я оказалась посреди старых декораций фильма? Как часто стояла Лиза около этого окна с Паулини? Здесь она шептала на ухо Шультце, пока Паулини ел пирог и, возможно, уже смутно догадывался о грядущем.

— Вы ведь не за тем приехали, чтобы наслаждаться видами?

Ливняк растянул первый слог и понизил голос.

— Похоже, у вас здесь бывают не только друзья? — я кинула взгляд на входную дверь.

Ливняк улыбнулся, Фадила посмотрела на мужа.

— У нас было покушение на взлом, здесь все об этом знают, — Фадила говорила почти без акцента. — Иногда нам пытаются наделать хлопот.

— Хлопот?

— Юлиан.

— Ах, Юлиан.

Ливняк сделал успокаивающий жест.

— Юлиан шантажирует нас время от времени, — сказала мне Фадила. — Но на этот счет у нас с Юсо разные взгляды.

— Понимаете, если бы не Юлиан, у нас не было бы этого всего — наших книг, крыши над головой, прекрасного вида.

— У нас это всё есть благодаря господину Паулини, — объяснила Фадила. — Юлиан не имеет к этому никакого отношения.

— Вот только наш дорогой господин Паулини забыл сообщить об этом нотариусу или хотя бы оформить письменно, поэтому наследником оказался Юлиан, а мы…

— Да не нужны никому эти книги! — закричала она. — Что бы здесь делал Юлиан? Книги продавал? Но Юсо дает ему всё, что тот ни потребует.

— Могу я напомнить тебе, к какому соглашению мы с ним пришли? Лишь при условии, что он проявит благоразумие и зарегистрируется, будет появляться в разумное время и порядочно себя вести, — рука Ливняка трижды взмахнула вверх-вниз, будто отбивая такт. — Только тогда, — он поднял указательный палец, — мы выделим ему что-нибудь из того, что сможем сэкономить.

— Иначе он бесчинствует, — Фадила обращалась ко мне, в то время как Ливняк не отрываясь смотрел на жену.

— Юлиан мог бы продать это всё с аукциона, за бесценок распродал бы, тебе это известно.

— Так и поступил бы, если бы имел возможность. Чаю? Юсо был единственным, кто пил чай в Сараево. От меня можете ожидать только растворимый кофе, мне скоро уходить.

Втроем мы вернулись к кухонной нише на входе. После того как я попросила зеленый чай, на выбор оставалось еще четыре банки, Ливняк настоял, чтобы я вдохнула аромат каждой. Наконец я указала на одну. Ливняк тут же разъяснил, что этот сорт дозревал последние недели перед сбором в тени — японский чай. Он включил подсвечивающийся чайник, который казался инородным телом уже тогда, когда его упомянул Шультце, таковым он тут и являлся.

Фадила спросила, что меня привело, и протянула темно-зеленую вязаную кофту, которая висела на спинке стула.

— Вы двое, вероятно, единственные, кто знает, что я хочу узнать, — услышала я свои слова, пока надевала кофту поверх промокшей блузки.

— А вы сами знаете, что хотите узнать?

Ливняк развернулся ко мне наполовину, достал длинный термометр из пластмассового ящика, его рот превратился в полоску.

— Пусть наш философ вас не пугает, — подбодрила меня Фадила и направилась ко мне с протянутой правой рукой, чтобы попрощаться.

— Вы не хотите остаться? — попросила я.

Я хотела с ней поговорить. Но ей нужно было, как она сказала, заботиться о своих стариках. Мы подали друг другу руки в третий раз. Во время ходьбы ее сумка через плечо покачивалась на бедре. Она остановилась перед Ливняком. Она говорила с ним по-боснийски, не глядя на него. Внезапно Ливняк взял обеими руками ее лицо, повернул к себе, приподнялся и поцеловал ее в губы. Фадила ушла, ни разу не обернувшись, не попрощавшись, не удостоив взглядом зонт, который Ливняк поспешно схватил.

— На самом деле это я должен кормить стариков, Фадила — доктор, доктор социологических наук.

— Почему вы этого не делаете?

— Меня не взяли. Кому нужен пожилой мужчина?

Он выключил чайник. Одним легким касанием его очки опустились со лба на глаза, как забрало. Он открыл крышку чайника, отклонился пропустить пар, погрузил термометр в воду и начал помешивать.

— Я уже догадываюсь, о чем вы хотите меня спросить. Это он вас прислал?

— Я хотела познакомиться с вами.

— И ради этого проделали такой далекий путь?

Он посмотрел на меня с ехидством.

— Я не знала, что вы продолжаете управлять магазином. Я заказала у вас книгу, Грэбендорфа, подписанную.

— Я знаю, — Ливняк многозначительно кивнул. — Последний экземпляр Паулини. Вчера его отправили. Вы знали его и Элизу?

— Только по описаниям Шультце.

— Из его рукописи?

— Да, из его рукописи.

— Писателям дозволено лгать! Они имеют на это право. Кто апеллирует к Гомеру, Данте и Гёте…

— Тот является несколько претенциозным? Или в целом?

— О, это не мои слова. Этим я хотел сказать, что ему позволено выдумывать, он даже должен выдумывать. Вас заботит, что я знаю? — Ливняк вытащил термометр и проверил температуру. — Даже если я расскажу вам всё, вам это не поможет, совершенно не важно, что вы хотите узнать.

Я повторила, что рада поговорить с ним. Я всегда использовала бы, насколько это возможно, книги авторов как повод познать что-то о мире. Я говорила о сравнении Клейста для Саксонской Швейцарии, которое Ливняк смог корректно процитировать, и как оно могло бы изменить образ региона, если бы Клейст здесь путешествовал. Каким был бы Бранденбург без Фонтане! Однако ситуация осложняется из-за использования Шультце подлинных имен и смерти героев. Расклад, должна признаться, вызывает во мне жуткие ощущения.

— Возможно, мне не стоит удивляться тому, что за человек вдруг захотел со мной поговорить, — ответил Ливняк.

Я спросила, на кого была эта отсылка.

— Вы не знали? Но вы можете догадаться.

Я ответила отрицательно и сказала, что удивилась бы, если он имеет в виду Шультце.

— Правда?

Ливняк вытер термометр об рукав и положил в ящик. Медленно наливая воду в чайник с чаем с большой высоты, он быстро взглянул на меня, будто желая удостовериться, что я слежу за его искусными действиями. Остальное он перелил в другой чайник и прополоскал его.

— Ваш подопечный сказал, что он искал свой подарок, часы, подарок на день рождения Элизы. Он оставил его здесь.

Ливняк пристально посмотрел на меня, будто ожидая, что мне должно что-то прийти в голову.

— Я ничего не знаю об этих часах.

Кажется, это был не тот ответ, который он ожидал услышать. Но он кивнул и вернулся к чайной церемонии.

— Даже если я действительно считаю авторов своими подопечными, это не значит, что они мне обо всём рассказывают.

— Это не мое дело, но, когда он впервые здесь объявился, в тот юбилейный вечер, он сразу же набросился на Элизу.

Ливняк сделал рукой жест, изображающий прямую линию. Он назвал это «Нарушением супружеской верности у всех на виду — Элиза была женой господина Паулини, даже если они это не афишировали».

— Вы в этом уверены? — спросила я громче, чем планировала.

Ливняк снова кивнул.

— Я был здесь, как я могу не знать.

Это звучало убедительно. Но неужели Лиза годами разыгрывала фарс? Или это Шультце жил в мире грез и фантазий?

Ливняк разливал горячую воду.

— Ваш подопечный пытался убедить меня, что Паулини — убийца. Что Лиза — на его совести.

— И? Вполне вероятно.

— У вас своя правда, у меня своя. Так устроены люди. Им сложно понять друг друга.

Ливняк снова поднял очки на лоб.

— Но если Паулини не был опасным, то каким? Безумным?

— Почему вы хотите заключить человека в рамки определения, охарактеризовать его одним, двумя или тремя словами? Попроси я вас описать себя, вы сочли бы это уместным? Дали бы мне на это право?

— Вы разве не читали некрологи? Там черным по белому написано. Из каких бы то ни было соображений он демонстрировал человеконенавистническое поведение. Можно даже сказать, экстремистское. Данный факт нельзя упускать.

— Два раза я посетил этот магазин в качестве клиента. Всего два раза! — Ливняк поднял вверх указательный и средний пальцы, слегка разведя их. — На второй раз он спросил у меня, не хочу ли я к нему. Но я ведь и так у вас, ответил я. — Ливняк прищурился, беззвучно смеясь. — Он был вынужден объяснить, что хотел сказать. Как я мог отказаться? Эти двое имеют особое значение для Фадилы и меня…

— Но вы ведь должны были заметить, что он изменился и в какой-то момент стал совершенно другим человеком. Разве вы не пострадали от этого? Почему он нанял именно вас? Он еще сдерживал себя? Не пытался ли он изгнать вас из Германии?

— Пейте, он весьма неплох. — Ливняк уже налил чай. Я отпила. — Ну как?

Чай был изумительно хорош.

— Если даже полиция к нему приходила, должны же они были сложить два плюс два! Такого, как Паулини, нельзя оставлять без присмотра. Неужели вас никогда не допрашивали из-за него?

Я не хотела, чтобы мы отклонялись от темы.

— Но ведь расследование проводилось! — Ливняк снова сделал жест рукой, будто вонзил жезл в мягкую землю. Или как дирижер. — В любом случае ко мне никто не приходил.

— Мы говорим об одном и том же?

— Мы говорим об одном и том же.

— Почему вы защищаете Паулини?

— Мы видели убийц, мы сталкивались с ними. Мы даже были вынуждены жить с убийцами под одной крышей. Не люблю об этом вспоминать.

Ливняк подался вперед и подлил мне чая.

— Вы можете быть благодарны Паулини, но сути дела это не меняет.

— Господин Паулини не был плохим человеком.

— Плохой человек, какой он?

— Чтобы выяснить, что хорошо, а что плохо… потребуется вся жизнь. Но выясним ли мы это?

— Вы поэтому воздерживаетесь от суждений? А что насчет ваших отношений с Лизой?

— Если господин Паулини и смог кого-то полюбить, так это Элизу. — Ливняк сделал паузу. — Вопрос лишь в том, знал ли он об этом сам и признался ли себе в этом.

— Своего сына он не любил?

— Ради Юлиана он был готов на всё, но вот любил ли он его, я не знаю.

— Только не говорите, что поверили в версию о трагическом инциденте?

Ливняк на мгновение опустил уголки губ.

— Кому это может быть известно? Лишь тому, кто был там.

— И? — напирала я.

— На мой взгляд, это, вероятно, был не несчастный случай.

— Почему не Паулини? Объясните мне! Любовь — не оправдание!

— Вы считаете, что увлечь кого-то за собой в могилу — это любовь? Нет, это нечто иное.

— Может, Лиза хотела уйти от него? К «нарушителю супружеской верности», как вы его называете? Если смотреть со стороны, объективно, всё сводится именно к этому.

Ливняк пожал плечами.

— Лиза не бросила господина Паулини. Она и подарок-то не открыла. И к вашему подопечному не ушла, так ведь?

— Может, Паулини умолчал о подарке? Чем еще это могло быть? Самоубийством? Совместным самоубийством?

— Поймите, я знаю господина Паулини и Элизу с тех пор, как мы здесь оказались… Я знал господина Паулини и Элизу.

— Поэтому я вас и спрашиваю! Это самое худшее. Вам кажется, что вы знаете человека, безоговорочно доверяете ему, а потом оказывается, что это всего лишь иллюзия. И с Паулини то же самое.

— Мы много спорили. Иногда он отпускал глупые шутки, действительно глупые. Но каждый раз господин Паулини догонял меня и просил остаться. В конце концов, кто-то должен выполнять работу.

— Вы недооцениваете Паулини. Это опасно. И поверьте, меня никто не присылал. И уж точно не Шультце.

— Чего вы хотите? Я не могу разгадать вашу загадку. Я работал здесь почти задаром. И раз уж на то пошло, господин Паулини не был тем, кто изобрел понятие работы. Может, раньше он был другим. Но не с тех пор, как я здесь работаю. Когда я приходил по утрам, он сидел за компьютером, когда уходил по вечерам, он всё так же сидел за ним. Ни о каких книгах или бизнесе речи не шло. Я приносил компьютер Фадилы, чтобы обрабатывать заказы. Конечно же, он важничал. Кому больше нечем заняться, тот начинает важничать.

Я сказала, что отрицать в Паулини читателя, знатока, того, кто посвятил жизнь литературе, значило бы вынести несправедливое суждение о нем и преуменьшить зловещий поворот в его судьбе.

— Это было падение с высоты. Она-то меня и пугает.

— Вы спросили меня, я отвечаю. Здесь мы все полагаемся друг на друга. Я часто пытался заговорить с ним о книгах…

— И?

— Иногда он спрашивал, знаю ли я те или иные книги. Это напоминало ему… Я даже не знаю, какие он любил или ненавидел. А вы знаете?

— Немецких авторов, судя по всему. Даже я могу вам перечислить некоторых. Но прежде всего я знаю, что Паулини радикализировался, что он…

— Только не это слово, пожалуйста! — оборвал Ливняк. — Вы редактор, прошу вас!

— Вы читали некрологи! Самые близкие друзья не хотели иметь с ним ничего общего! Понятно, что вы благодарны ему. Но такой, как Паулини, работал и против вас, и против вашей жены! Как вы этого не видите!

Мы ходили по кругу.

— Господин Паулини сказал мне: Юсо, если я умру, ты продолжишь дело. Дорогой господин Паулини, сказал я, не забывайте, пожалуйста, я старше вас на два года. Я всегда напоминал ему, что я старше.

— И?

— Я ответил, что считаю своим долгом защищать книги. В Сараево мне это не удалось и дома, в Ливно, тоже. В других местах отказывали либо мне, либо Фадиле. Теперь моя библиотека здесь.

— Насколько мне известно, ваш господин Паулини выставил магазин на продажу, он для него больше ничего не значил, он хотел делать, действовать!

— Книги никому не нужны, долги тоже. Долгов становилось с каждым годом всё больше.

— Вы выплачиваете его долги?

— Иначе бы я здесь не сидел. Мы живем на деньги Фадилы. Чай нам высылают друзья из Гамбурга.

— Что Паулини имел в виду, когда говорил о «деле» и «действии»?

— Господин Паулини много говорил. Он очень много говорил и всегда громко, что вам, вероятно, известно. Мог ли он что-то совершить или затеять с Юлианом и теми, кто иногда тут собирался? Вполне. Он слишком быстро распродавал дорогие книги, а значит, слишком дешево. Это может что-то значить, но не обязательно.

— Утверждаете ли вы в таком случае, что это Лиза убила его? Столкнула чудовище в пропасть, а он потянул ее за собой? Принесла себя в жертву, освободив от него мир? Остается только это, если исключить несчастный случай и версию с Паулини.

Ливняк покачал головой. Он улыбался.

— Она боролась за него.

— Как прикажете это понимать?

— Она пыталась помирить их, господина Паулини с вашим подопечным, примирить их миры. Она обоим задавала жару, раз за разом.

— Просто скажите мне, дорогой господин Ливняк, что, по вашему мнению, произошло! И еще раз: меня никто не присылал!

Весьма вероятно, что Ливняк почувствовал мой страх, отчаянное ожидание, с которым я задавала вопросы.

— Порой различия можно описать весьма просто. Вы не знаете, что хотите узнать. Или скрываете от меня, что, к сожалению, является одним и тем же. Я же, напротив, знаю, чего знать не хочу.

— И вы знаете…

— Что и вам следует знать. Помимо тех вариантов, о которых вы меня спрашиваете, существуют и другие.

Ливняк протянул руку к чашке и сделал глоток, закрыв на мгновение глаза.

— Ваш чай остынет.

— Вы имеете в виду Юлиана? Из ревности? Кто-то из его праворадикальных товарищей?

— Тут я вам помочь не могу, да и откуда бы мне знать.

— Неужели вы подозреваете невиновных, чтобы прикрыть этот сброд? — набросилась я.

— Вы здесь гость. Или вы тоже хотите сообщить мне, что гость тут я, как это внезапно пришло на ум вашему подопечному?

Мне казалось, будто мы впервые посмотрели друг другу в глаза.

— Фадила предупреждала меня. Она сказала, чтобы я держал рот на замке, если об этом зайдет речь. При любых обстоятельствах держать рот на замке. Никаких подозрений. Но порой вещи просто случаются, что не делает их ни лучше, ни хуже, вне зависимости от того, знаем ли мы мотив. Я так и не смог понять, каким должен был быть мотив бомбардировать нас из пушек, расстреливать из снайперских винтовок и калечить. В нашем мире стало слишком сложно находить причину для следствия. У него, несомненно, есть алиби, у вашего подопечного. Он неглупый человек. У праведного человека с безупречной репутацией всегда есть алиби. В те дни ваш подопечный, несомненно, путешествовал по каким-то другим местам, Саксонская Швейцария велика. Может, здесь он тоже оказался случайно.

Казалось, будто помещение поглотило последнюю фразу, настолько тихо вдруг стало. Даже снаружи не проникало ни звука.

— Ваш подопечный ясно дал мне понять, что я и представить не могу, насколько падки здесь некоторые люди до подозрений. Ваш подопечный сказал, что в случае, если я его подозреваю, он начнет подозревать меня. Вы поймете, как неприятно мне было это слышать. Особенно больно мне было за Фадилу. Мы планируем остаться. Во всяком случае, таковы были наши планы. Можно ли считать мир человечным, если в нем нет места для слабовидящих и робких людей, что предпочитают осмыслять этот мир, а не завоевывать его? Где таким людям, как мы, найти пристанище?

— Я не могу в это поверить. — Хотя точнее было бы сказать — мне нельзя в это верить.

— По словам вашего подопечного, одной лишь щепотки подозрения будет достаточно, — Ливняк сделал вид, что кончиками пальцев просыпает соль, — одной лишь щепотки, а уж я-то знаю, что такое щепотка, щепотка подозрения страшным образом приправляет общественные настроения — вот что сказал ваш подопечный.

Я лишь качала головой. Теперь, когда он наконец сказал то, что я хотела знать, я не могла справиться с этим.

— Пока господин Паулини был жив, мы оставались под защитой. С момента его смерти всё под вопросом, никакого завещания, ничего. Мы уже упоминали об этом. Я хочу, чтобы вы тоже об этом знали. Утверждения вашего подопечного — это порождение больного воображения, о чем я ему и сказал, на что ваш подопечный ответил, а не понравилось бы мне больше, начни он мыслить иррационально. Я определенно точно не хотел бы этого знать… И так далее и тому подобное.

Меня пробрал холод. Ливняк терзал меня сильнее, чем парень в стальном шлеме на мопеде.

— Как всегда и везде, — услышала я Ливняка, — это всё праведные люди. Праведные люди. — Он поднялся. — Дождь кончился. Теперь вы не промокнете.

Березы на переднем плане светились яркой зеленью, словно на сцене, задний фон застыл в темных сине-серых тонах. Лишь потянувшись за чашкой, чтобы допить чай, я заметила, как трясутся руки.

— Ваш подопечный угрожал мне. И я, Юсо Поджан Ливняк из Ливно, был вынужден выслушать его слова: «Не смей забывать, кто решает, какая правда окажется в книге». Вот как ваш подопечный разговаривал со мной.

Как бы я хотела, чтобы это всё оказалось лишь лихорадочным сном! Под взглядом Ливняка я застегнула молнию на вязаной кофте Фадилы до самого верха, до подбородка.

— Я говорю это вам ещё и затем, — неожиданно добавил Ливняк, — чтобы вы знали, с кем связываетесь, если решите связаться с вашим подопечным.

Мне пора было уходить, я хотела завершить беседу ясной фразой. Я сказала что-то, но не знаю, правильно ли это понял Ливняк. Я сказала, что он, Юсо Поджан Ливняк из Ливно, не одинок в этом мире. Мне казалось, я четко выразила то, что имела в виду.

— Иншалла, — ответил он. — Или как мы привыкли здесь говорить: на всё воля Божья.

Голос Ливняка звучал горько, почти насмешливо. Его руки были слегка приподняты. Пока левая опускалась, правая поднималась в направлении двери.