Праведные убийцы

часть 1 / глава 8

Дома Норберт наслаждался настольной лампой рядом с кроватью и собственным туалетом. Вопрос отца о работе стабильно приводил к ссоре, которая каждый раз достигала апогея на словах: «За чтение тебе платить никто не будет!»

Норберт чувствовал, будто отец вынуждает его без особой на то необходимости пожертвовать свободными четырьмя месяцами до начала обучения. Он и не думал пользоваться отцовской получкой, у него еще оставались деньги с оклада военнослужащего. Сильнее отца на него напускалась только госпожа Катэ. Судя по всему, она боялась, что может пострадать достоверность ее предсказаний.

Потребовалась всего пара недель после начала обучения в сентябре, чтобы вокруг него создалась какая-то аура — что в магазине, что в лейпцигской школе книготорговцев. Даже во время двухнедельных работ по сбору яблок в Хафельланд он не видел смысла в общении с теми, кто был на его году обучения. При этом Норберт был нарочито вежливым и внимательным, помогал девушкам надевать куртки и придерживал им дверь, пропуская вперед, чему научился у отца. Тем не менее в его присутствии прекращалась любая беседа. Заходила ли речь о книгах — что случалось редко — молчание Паулини считывалось как осуждение. Была ли то простая болтовня — каждый боялся выглядеть рядом с ним по-детски.

Однажды, когда его вызвали в магазин записать пожелания клиента, он непроизвольно вздохнул при взгляде на страницы с предзаказами. Услышавшая его коллега еще больше укрепилась во мнении, что он страдает из-за принуждения заказывать плохую литературу. Такая чувствительность как нельзя лучше вписывалась в его образ.

Неделю спустя руководительница представила Норберту даму, которая управляла букинистическим магазином на Баутцнерштрассе. Муж ее умер, а прежний помощник перебрался в Лейпциг, чтобы открыть собственный магазин.

Хильдегард Коссаковски настояла на испытательном сроке. Она хорошо разбиралась в чудаках. Впрочем, любой посетитель ее магазина заслуживал такого описания. Но даже спустя несколько недель, как Норберт начал на нее работать, она всё еще не могла понять, что к чему. Он вел себя совсем не так, как она ожидала, что казалось ей подозрительным. Паулини без промедлений принял сине-серый халат, который она держала для помощников, и носил его с утра до вечера, хотя в плечах он немного жал. Он был эталоном пунктуальности, брался за любую работу — безоговорочно подметал или убирал снег, был любознательным и не стеснялся задавать вопросы. Он брал книги, которые она предлагала, и если не на следующий день, то к понедельнику возвращал прочитанными, не скрывая своего мнения. При этом он мог проводить параллели, в основном с французской и русской литературой, что порой приводило ее в изумление. В еще большем потрясении она находилась из-за его полнейшей неосведомленности в вопросах изобразительного искусства и музыки. Она назначала ему визиты в Гравюрный кабинет, водила на открытия выставок галереи Кюля и музея Леонарди. По воскресным вечерам они встречались в Галерее старых мастеров. Поскольку у нее было по два абонемента на концерты как государственной капеллы, так и филармонии, она пригласила его разделить с ней эти «минуты блаженства».

Можно сразу взять на работу костюм и хорошие ботинки, чтобы оттуда спокойно за полчаса «дотопать» — слово, которым пользовалась только она, — до дворца культуры. Паулини признался, что ни костюма, ни тем более ботинок у него нет.

Хильдегард Коссаковски обернула сантиметр вокруг его шеи, спросила размер ноги и тщательно осмотрела его с головы до ног. Затем покинула магазин, чтобы обратиться за помощью к подругам. Она использовала выражение «Да ничего особенного», как будто это могло скрыть задор, освеживший ее лицо.

За время ее отсутствия Паулини испытал нечто совершенно новое — как же приятно, даже возвышающе, встречать посетителей и вопросом «Чего желаете?» «сокращать дистанцию», как называла свое приветствие Хильдегард Коссаковски. Паулини с каждым был настолько дружелюбным, насколько возможно, хотя его не покидало ощущение, будто они стоят друг против друга на дуэли.

Концертом же с Хильдегард Коссаковски он, напротив, не смог насладиться. Пока они прогуливались в антракте, он оставался недовольным и смятенным, ему не удалось воспринять на слух описанное в программке. Он ругал себя. К тому же ему не нравилось, что они пропустили начало концерта.

Ради него Хильдегард Коссаковски приобрела для магазина стереопроигрыватель и принесла из дома тщательно отобранные пластинки; она часто звала его послушать симфонию Бетховена, Брамса или Брукнера под управлением Зандерлинга. Паулини повергла в шок та же симфония, только под управлением Абендрота, Мазура или Конвичного.

Хильдегард Коссаковски водила его по квартирам и домам, где висели работы, которые невозможно было отыскать в общественных местах. Там он случайно встретил историка-искусствоведа, лично знавшего Отто Дикса и Кокошку, коллекционеров, еще помнивших Феликса-Мюллера и Нольде. Если бы мама не умерла, думал Паулини во время почти каждого визита, я чувствовал бы себя здесь как дома, я сидел бы здесь за столом. Археолог Шеффель предложил «работящему юноше» экскурсию по собранию скульптур. Не раз он порывался спросить Петера Шеффеля, не хочет ли тот усыновить его, своих детей у того не было. Желательно с эффектом обратимости, как будто это помогло бы повернуть время вспять. Когда отец спросил, что Норберт хотел бы получить ко дню рождения, он возложил на него обязанность купить, в конце концов, сыну годовой абонемент в Государственные художественные собрания Дрездена.

Год пролетел незаметно, а за ним и второй.

Паулини почитал Хильдегард Коссаковски. А она не могла лучше выразить свою признательность, кроме как оставить ему магазин на время трехнедельного летнего отпуска на Хиддензее. Никогда прежде не чувствовал он себя настолько свободным и сильным, как тогда, в одиночестве, в двух комнатах, забитых до потолка книгами. Симфонии Бетховена — и не только — звучали в эти дни особенно звучно и волнующе. Он также решился давать рекомендации, чего избегал в присутствии Хильдегард Коссаковски. Возвращение руководительницы раньше срока огорчило его.

Она отметила его самоуверенность, приписала это к своим заслугам и больше не обращала внимания на случаи, когда стоило бы его поправить, например, когда он утверждал, что «Итальянское путешествие» Гёте было выпущено раньше «Прогулки» Зёйме, или приписывал «Севильского цирюльника» Пуччини вместо Россини. Каждый раз Паулини ударял себя по лбу ладонью сильнее, чем она ожидала, и, недовольный собой, качал головой.

По окончании обучения он мог датировать чуть ли не любую положенную перед ним книгу по дизайну и шрифту, а тем более — по обложке и имени автора, мог назвать другие издания, оценить качество бумаги, а также ценность экземпляра. В первой половине двадцатого века он разбирался идеально. Он читал «Искусство шрифта — история, анатомия и красота латинских букв» Альберта Капра и по рекомендации Шеффеля хотел завести знакомство с его другом Вальтером Шиллером, другим крупным типографом. С особым энтузиазмом он осваивал историю лейпцигских издательств: Реклам, Кипенхойер, Брокхаус, Брайткопф, Зееманн, Бедекер, книжный магазин издательства Дитерих, Курт Вольфф, Лист… Уроженец Дрездена Якоб Хэгнер тоже получил признание. «А Тойбнер? — спросил Шеффель. — Что насчет Б. Г. Тойбнера? Без Тойбнера мы лишимся прошлого!»

Единственное, что ему не нравилось, это закупка, особенно когда посещение клиентов было неизбежным. Для Хильдегард Коссаковски то были праздничные дни. Паулини, напротив, не доверял людям, которые намеревались продать свои книги.

Так бы всё и продолжалось ко всеобщему довольству, не раскрой ему отец одним воскресным вечером, что пропавший дед Норберта умер и завещал внуку около тридцати тысяч марок.

— Дедушка был жив?

— Он осел где-то в Вольгасте, на самом верху.

— Так он не на западе был?

Клаус Паулини кивнул.

— Эта девчонка хочет, чтобы ты ей написал по поводу номера счета.

— А ты? Что получишь ты?

— Ничего, — усмехнулся отец. — Ты мог бы открыть собственную книжную лавку. Используй комнату в пансионе, ну и еще одну — так сказала Катэ. Она и со свидетельством уладит, да и со всем прочим. «Магазин антикварной книги и книжный магазин Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини» — звучит, а! — Клаус Паулини потер руки. — Кроме того, от чтения тебя здесь никто не будет отвлекать.

— Здесь?

— Сказал же! Две комнаты свободны. Приведем их в порядок. Я всегда хотел пожить в букинистической магазине. Всегда что-то происходит, умные люди, приятное общество.

Спустя пару дней, во время послеобеденного чая, Хильдегард Коссаковски подвинула правую руку к середине стола, на которой левая рука Норберта вычерчивала полукруг вокруг чашки. Она еще не видела помощника таким задумчивым, немногословным и мрачным. Она подняла голову и задала неизбежный вопрос, не хочет ли он поведать, что тяготит его душу.

— Я запускаю свое дело.

Позже, годы спустя, Хильдегард Коссаковски утверждала, что мгновенный ответ, беспощадная решительность тона и холодный взгляд заставили ее в тот момент поверить в тщательно спланированное покушение на ее жизнь. Она была не в состоянии шевельнуться или ответить. Ее рука всё еще лежала на столе, словно угодив в ловушку. Меньше сантиметра оставалось между их руками. Непостижимым образом Норберта Паулини тронула макушка Хильдегард Коссаковски, на которую он бросил взгляд.

Он и сам не верил, что такое возможно, но осуждения и упреки, которые уже приходилось слышать от Марион Форпаль, повторились и заставили его окаменеть. Даже табличка, вывешенная следующим утром на стеклянной двери, была слово в слово похожа на ту, что висела на двери полковой библиотеки.

Он же чувствовал себя как Эжен де Растиньяк, когда тот, стоя на кладбище после похорон папаши Горио, взглянул на Париж и тихо сказал: «Посмотрим, кто кого!»