Праведные убийцы

часть 1 / глава 19

Рождество и Новый год Паулини пережили с горем пополам. Он, одобрявший всё, что происходило в стране, не хотел больше слышать ничего, что ему снова и снова доверяла Виола.

По вечерам он клал Юлиана в коляску и отправлялся на прогулку. Виола должна была оставаться за него в магазине, нравилось ей это или нет.

Паулини шел к Эльбе. Он всегда шел вверх по течению. При хорошей видимости перед ним вставали виды каменных плато Саксонской Швейцарии, словно фата-моргана. Когда Юлиан не спал, его глаза, полные серьезности, следовали за всем, что над ним проносилось.

На обратном пути Паулини застал зимнюю вечернюю зарю, разгоравшуюся красновато-фиолетовым цветом среди рассеченных облаков — вид, вызывавший в его голове ассоциацию с «кровавым полем». Перед ним — «Голубое чудо», вокруг — пропитанный дымом воздух и крик одинокой чайки, и вдруг, всего на мгновение, Паулини потерял понимание того, кем является. У него не было ни языка, ни желаний, ни целей. Он отправился дальше, толкал коляску с ребенком, легкая тряска — и всё снова прошло. Раньше с ним такое случалось только при чтении.

Он видел куст бузины, тяжелые железные кольца для пароходов, по левую сторону — трактир «Шиллергартен», напротив — отель «Эльба», а наверху — Луизенхоф. Даже зимой и без снега цепи гор — «плавно горы ступают, словно звери, вдоль реки»[7] — не теряли очарования. Существует ли другой город, в котором склоны, берега и мосты прилегали бы к реке, будто пытались явить рай — одновременно безграничный, величественный и дышащий, а вдали — горы, пробуждающие новую тоску?

Всё было так, как повелось издавна, лишь утратило чары и обрело избавление. Как будто все они вместе очнулись и были теперь свободны идти туда, куда хотели.

Это осознание пришло к нему виной. Обязан ли он был содействовать, рисковать жизнью на демонстрации или ставить свое существование на кон? Ошиблись ли в газете, назвав его «достойным»? В конце концов, такая работа, как у него, в первую очередь способствовала изменениям!

Паулини улыбнулся. Отныне он тоже хотел идти во главе, как знаменосец, хотел содействовать, раз уж судьба его была в руках народа. Он тоже хотел принести жертву.

Но едва подумав о слове «жертва», он понял, что ему предстояло сделать. Его пронзило, словно ножом в сердце.

Вечерняя заря превратилась в пожар. Именно в этот момент ему вспомнилось, как госпожа Катэ вечно сравнивала закаты с работами Каспара Давида Фридриха. Уворачиваясь с коляской от прохожих, он поспешил домой. Он не хотел больше никаких размышлений. Силу имели лишь действия, действия без слов, оглашений, договоренностей. Как деяния святых, хотя у тех был как минимум Бог в качестве свидетеля. Он же был один.

Дома он передал Юлиана жене. Натянув рабочий халат, он отнес всё, что нашел в ящиках и коробках, наверх, в квартиру, и начал упаковывать книги. Виола оцепенела, когда увидела, как он двумя руками схватился за полки.

— Ты съезжаешь? — глухо спросила она.

Он покачал головой. Даже за ужином он ничего не объяснил, он хотел исполнить свой обет. Вместо этого он попросил Виолу впредь рассказывать ему обо всех новостях, собранных ею за день из газет, радио и телевизора. Она начала нерешительно, будто сомневаясь во всём, что произносила вслух.

После ужина он поцеловал Юлиана, сказал, что будет поздно, и потащил коробку за коробкой вниз, в магазин. Поставив «Эроику» под управлением Мазура, он начал указывать цены на собственные книги и заполнять ими антикварный фонд. Теперь их мог приобрести каждый и каждая. Рукавом он вытирал пот, слезы, сопли. К утру работа была завершена. Отныне его книги принадлежали всем.