Праведные убийцы

часть 1 / глава 3

Клаус Паулини работал в несколько смен, это изнуряло. Он совсем не высыпался. Вину за это Клаус переложил на сына, который, как он утверждал, всё делал слишком громко. Агнес Паулини, однако, отказалась отдавать внука в ясли, как того требовал сын. Она подолгу гуляла с коляской, а позже, когда Норберт научился бегать, прогуливалась с ним по Блазевитцу и Лошвитцу или вдоль Эльбы. Иногда такие вылазки приводили в центр города, где на лугах между площадью Альтмаркт и главным вокзалом паслись стада овец. Норберт Паулини всё никак не мог наглядеться, как бабушка распутывала грязную, липкую шерсть животных, будто пучок травы, чтобы он мог посмотреть и почувствовать, какой чистой, светлой и мягкой эта шерсть была внутри. Она научила его молиться перед сном и хотела покрестить, но отец запретил. Сделать это тайно ей не хватало смелости.

Однажды, заправляя кровати, Агнес Паулини случайно задела основание под матрасом, и к ее ногам вывалились многочисленные книги. Она хотела поставить их обратно, однако одна оставалась лишней, словно количество кирпичей успело чудом увеличиться. Книгу она открыла скорее из смущения, нежели с определенной целью, и начала читать. Имена Агнес Паулини не смогла бы выговорить, но вскоре поняла, что речь шла о любви между домашним учителем, который теперь должен был стать священником, и матерью вверенных ему детей — история из глубокой древности. Когда сын вернулся домой, он застал мать читающей вслух. Конечно, малыш ничего не понимает, говорила она, но ее голос оказывал на маленького Норберта успокаивающее воздействие. Закончив книгу спустя три дня — она пролистывала страницы, на которых не происходило ничего важного, — Агнес Паулини заметила, что начала со второго тома. Тогда она отодвинула матрас и перебирала книги, пока не взяла в руки первый.

С тех пор она читала медленно и громко, что вскоре позволило внуку мурлыкать в такт ее интонациям или произносить и повторять отдельные слова до тех пор, пока Агнес Паулини не замолкала и слоги не распадались на звуки. На прогулках Норберт часто показывал на дом, дорожный знак, куст и говорил: «Удар колокола, сосновый лес, навозные вилы». Агнес Паулини исправляла его, признавая, правда, что опоздала. На следующий день он снова указывал на знак преимущественного проезда и повторял «сосновый лес». Бывало, Агнес Паулини показывала на что-то и шептала «портмоне» — таким было обозначение Норберта для шляпы, которую носила госпожа Хелене Катэ, арендодательница. Термин не относился к одной лишь госпоже Катэ, но и применялся не ко всем женским шляпам.

Редкие прогулки с сыном Клауса Паулини заканчивались посещением могилы жены. Они шли молча, хотя отец и держал сына за руку. После прополки сорняков на могиле и поливки цветов они какое-то время стояли неподвижно, затем Клаус Паулини заговаривал. Как тяжело ему без нее, как его изматывают ночные смены, но им всё так же нужны деньги, как госпожа Катэ каждый раз, гадая ему, чувствует рядом с ним женщину — совсем близко. И было совсем не важно, что он говорил о Норберте: хвалил ли, что тот часами спокойно наблюдал за бригадой маляров, обновляющей лестничную клетку «Виллы Катэ», или что тот не плакал у парикмахера, бранил ли за то, что мальчик был ранней пташкой и слишком громко разговаривал — как только упоминалось его имя, Норберт тут же ударялся в слезы. Возвращались Паулини подавленными.

За несколько месяцев до поступления Норберта в школу Агнес Паулини попала в больницу. Ее внук жил от одного дня для посещений до другого, получая какую-никакую заботу со стороны госпожи Катэ и отца. Когда последний отказался брать его в больницу, Норберт накинулся на отца, чего Клаус Паулини не ожидал до такой степени, что споткнулся и упал.

Поскольку Норберт не привык спать один, отец, когда не был на заводе, ночевал на матрасе бабушки. В одну из таких ночей Норберт проснулся из-за шума и подумал, что бабушка вернулась. Но дыхание рядом ощущалось иначе. Это было не ее тихое сопение, похожее на жужжание, почти мурчание. Через секунду Норберт стоял у выключателя.

Клаус Паулини вскочил. «Проспал?» — заморгал он, посмотрел на будильник, затем на сына. Без бабушки Норберт казался чужим даже отцу.

Из раза в раз ночами, очнувшись ото сна, Норберт не мог понять, что так гулко звучит в ушах и между стенами, что так звонко дребезжит и гудит в вазе и стаканах в серванте. Молчали только книги. Он взял одну и открыл, но без бабушки книга была безмолвной. Со злости он отшвырнул ее. Та приземлилась на кипу книг, будто именно в этом положении и именно в этом месте хотела продолжить сон.

Порой Норберту казалось, будто ночами он слышит голоса, хотя отец работал в ночную смену, а госпожа Катэ уходила к себе. Он включал свет в соседней комнате — всё выглядело так, будто мебель испуганно застыла во время разговора, осталась в неправильном положении, в котором он ее застал. Даже шторы были с ней заодно. Подожди он чуть дольше, мебель начала бы шевелиться, а шторы то подниматься, то опускаться, как бы заявляя, что они такие же существа, как и он, как и все другие.

Он вдруг услышал пение трамвая, поворачивающего на Шиллерплатц. Звук утешительно разлился по ночному небу. Услышь бабушка тот же звук, подумала бы о нем. Норберт увидел вагоновожатую, которая, как и всегда, сидела прямо и поворачивала пусковую ручку серьезно и сосредоточено. Всю ночь она была там для всех и каждого. Но только ему она кивнула. Ему стоило лишь сесть в вагон, и она отвезла бы его к бабушке.