Праведные убийцы

часть 1 / глава 38

— К сожалению, я не готов к визитам. — Паулини слегка поклонился. — Во всяком случае, не к допросу. Знаю, — он поднял руки в успокаивающем жесте, — вы назовете это иначе. Могу я узнать ваше звание?

— Главный комиссар уголовной полиции, инспектор уголовного розыска, — сказал старший, не оглядываясь на высокого худого мужчину в костюме, который снова зачесывал назад черные лоснящиеся волосы.

— Вы, должно быть, очень заняты, — Паулини обернулся к нему, — у вас совсем нет времени, чтобы побриться. Или вы это делаете намеренно?

Тот, кому было адресовано обращение, не отреагировал, его старший коллега тоже промолчал. Казалось, они полностью сконцентрировались на изучении помещения.

— Черт возьми! — Старший втянул воздух через зубы. — Ну и коллекцию вы тут собрали.

— Не стесняйтесь. — Паулини сделал приглашающий жест. — Ничего другого вы тут не найдете.

— Всего одна комната? — спросил младший.

— Она хороша.

Паулини преодолел две ступени от входа во внутреннее помещение одним прыжком. Он повел их вдоль стеллажей, доходивших вплоть до открытого чердака и тянувшихся по всему периметру дома. Только дойдя до большого окна в конце комнаты, он остановился.

— «Юго-запад — по вечерам мир здесь пылает огнем. В небе позднем тают башни нежно, невесомо, берега храня, что спят на лоне хладной тени, и ночь плывет там, на галере, покрытой мраком, паруса — черны, и к гавани беззвучно подступает, где света борозды»[15].

— Вы написали? — спросил младший, зачесывая назад волосы.

Паулини бросил на него короткий взгляд.

— Отсюда дорога идет вниз к Кирничталь, затем снова наверх. То, что вы видите, — это скалы Аффенштайне. Вы знаете, кем был Кирнич? Его могила…

Старший комиссар поднял руку.

— Можем мы присесть?

Под окном, прислоненные к стене, лежали два сложенных шезлонга с выцветшими красными и синими полосками.

— Кирнич был молодым человеком, который погиб здесь много лет тому назад. — Паулини начал отходить. — Его смерть так и осталась нераскрытой. Всё, что мы знаем, лишь слухи. Ничего не изменилось и по сей день — одна полуправда преследует другую.

Комиссары последовали за ним и заглянули в образованные из книжных полок расщелины, расходившиеся под прямым углом.

Младший попросил разрешения отодвинуть от стола с двумя мониторами единственный доступный стул. Он пододвинул его коллеге, а из-под стола, заваленного конвертами, коробками, клейкой лентой и прочими почтовыми принадлежностями, достал табуретку. Паулини опустился в старое кожаное кресло и наблюдал, как двое мужчин напротив усаживаются поудобнее.

— Впечатляюще, ваша коллекция, — младший улыбнулся. — Правда впечатляюще.

Паулини, положив локти на подлокотники, сделал жест благодарности, сопроводив его коротким кивком.

— Вы, полагаю, прибыли сюда не для того, чтобы сделать мне комплимент. Это касается кого-то из моих клиентов?

— Как давно вы ведете свою деятельность в Зонненхайне? — спросил старший.

Паулини закинул ногу на ногу, кончики его пальцев соединились, образовав над грудью форму крыши.

— Вы отказываетесь отвечать на вопрос?

— Ну, что я могу поделать, раз вопросы задаете здесь вы. Переехал я сюда со всем имуществом anno domini 2002, в ноябре, но тогда здесь была стройплощадка, могу показать фотографии. Возможность полноценно заниматься работой появилась у меня только летом 2003 года, того самого жаркого лета, которое вы, возможно, помните. Очередное открытие «Магазина антикварной книги Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини», — он улыбнулся и указал на себя, — состоялось первого июля 2003 года. Зарегистрирован ИНН 525…

— Как подробно…

— Мне скрывать нечего. Как видите, у меня в распоряжении клозет, умывальник с теплой и холодной водой. И это, собственно, всё. Раньше я еще владел двумя раскладушками — производство ГДР. Однако они уже покинули сей бренный мир. Умолчал я еще об электрической плитке, спагетти или глазунье, а еще о холодильнике, который как раз стоит напротив, двух съемных комнатах — одна для моего отпрыска Юлиана, вторая для меня. Комнаты можете осмотреть! Вы удивитесь, как живут такие, как мы, а именно как живет человек, посвятивший жизнь литературе, в моем случае — немецкой культуре, или, как сейчас принято говорить, — национальной…

— Ваш сын? Он…

— И еще кое-что, пардон, перебью. Я не владею автомобилем. Никогда не посещал автошколу. Заводить машину и управлять ею — это слишком для меня в плане техники. Я не жалею. Но если одним прекрасным днем закроется продуктовая лавка там впереди — а я вам скажу, эта дама не получает никакой прибыли с колбасных консервов, вестфальского черного хлеба, хлеба для тостов и гомогенизированного молока — это чистый альтруизм с ее стороны… Из местных стариков многим давно пора в могилу, да и я уже не молод. Но мы и есть покупатели. Мы ими и останемся. А если наша лавочка завтра или со временем закроется, мне придется передвигаться на велосипеде, чтобы добраться до Зебнитца или Бад Шандау — насколько позволят силы…

— Господин Паулини! — перебил старший. — Ваш сын проживает у вас. Как давно?

Паулини надул щеки и медленно выпустил воздух.

— Как давно, как давно… Это зависит от того, как вы предпочитаете вести отсчет. По сути, он всегда жил со мной, у меня, мы договорились о совместном праве опеки. Вот только ситуация осложнилась. Я не мог его забрать, и Виола, эта змея, она как раз собирается открыть третий салон, третье золотое дно, какая-то парикмахерша. Деньги меня не интересуют, хотя нет, не так, деньги мне нужны — на книги, сегодня первые издания…

— Господин Паулини, как давно ваш сын проживает…

— Всё по порядку. Виола, бывшая сотрудница Штази, владеет уже третьим салоном. И что самое возмутительное — богатые дамы желают, чтобы их стригла исключительно владелица. Это как лечение у главврача, понимаете? Она бегает от салона к салону, тут — эта мадам, там — другая, и все только под ее нож — что я такое говорю! Ножницы, можно даже сказать, под колпак, вы наверняка знаете сушильные аппараты-колпаки?

Комиссары не подали вида.

— Подлость не в деньгах, пусть вкалывает на здоровье. Но она могла делать, что хочет. А чего хочет такой человек, как Виола? Сплетничать целый божий день, целый божий день слушать сплетни и сплетничать. А раз ей можно так много сплетничать — полагаю, моя бывшая жена и мать моего сына пошла в Министерство государственной безопасности, поскольку это была ее страсть, сплетничать, такие, как она, годятся в любую секретную службу, и кто знает — в общем, поэтому я должен молчать, вот как я считаю. Понимаете? Так было всегда, с незапамятных времен: одни должны молчать, чтобы другие могли сплетничать, это эмпирические данные, уверяю.

— Вы ответите на наш вопрос, господин Паулини?

Паулини ударил костяшками пальцев.

— Иногда Виола привозила его ко мне. В большинстве случаев забирала и привозила его Лиза. С тех пор как Юлиан стал совершеннолетним, тут было его первое место жительства. У него здесь больше друзей, чем в Дрездене. А его мать не существует как мать. Поэтому он перебрался сюда.

— Как бы вы описали ваши отношения с сыном? Вы могли бы перестать это делать?

Паулини вопросительно на него посмотрел. Какое-то время в комнате раздавался лишь стук его костяшек. Затем он развел пальцы и снова сложил их перед грудью.

— Я хотел бы иметь больше детей. Но я не нашел подходящую женщину. Юлиан, он особенный парень, внимательный, очень внимательный, но не ко всем. И не всегда. Но на него можно рассчитывать. В наше время важно иметь кого-то, на кого можно положиться. У вас нет вопросов? — обратился Паулини к младшему, который всё это время сидел с высоко поднятыми бровями.

— Ваши отношения с сыном?

— Весьма хорошие, раз уж я обязан ответить. Что он, собственно, натворил? Когда один оступается, другие тут же перекладывают на него вину за то, что сами же сотворили. Так уж заведено.

— Вам же будет проще, если вы будете отвечать только на мои вопросы.

Главный комиссар снял очки, сначала вытер пот с одной ноздри большим пальцем правой руки, которой держал очки, затем пальцами левой руки — с другой и снова надел их.

— Знаете ли вы, где был ваш сын двадцатого апреля, это была пятница, около трех недель назад?

— Он был здесь, у меня.

Младший посмотрел на коллегу, но тот глядел в пол, будто выискивая следы капель пота. Первый жаркий день года явно застал его врасплох.

— Вы знаете наверняка, даже календарь не проверите?

Паулини засмеялся.

— К чему календарь? Я здесь каждый день. Иногда мне нужно в Зебнитц, раз или два в месяц. Но вы имеете в виду вечер, я прав? По вечерам я всегда здесь. По ночам тоже, если вас это успокоит.

— А ваш сын? — спросил старший, глядя на него поверх очков.

— Я уже сказал. Конечно же, Юлиан был здесь. Юлиан, как и я, всегда здесь. Нас нигде больше и не ждут. Думаете, я смог бы платить аренду в Дрездене или Лейпциге? Мы становимся незаметными. По вечерам Юлиан сидит за компьютером. Чем ему еще заниматься? Сейчас еще ладно, но зимой? Ошиваться по подворотням? В трактире сидеть? Трактиры превратились в рестораны, это уже неподъемно для таких, как мы. Там уже не выпьешь просто так пива. Думаете, у молодых людей денег много?

— Когда он вернулся домой двадцатого апреля?

— С наступлением темноты.

— Во сколько?

— Как стемнело. Три недели назад темнело где-то в восемь. На его велосипеде не работает фонарь, он должен был вернуться засветло. Он немного ленив, соглашусь. Фонарь я ему не ремонтирую, этим он уже должен заниматься сам.

— Двадцатого апреля его видели в Бад Шандау после двадцати двух часов. Там уже было темно.

— Возникло недоразумение. Он был здесь. Не будь он здесь, я знал бы.

— Ему двадцать три. Разве он не живет своей жизнью?

Главный комиссар уголовной полиции внезапно поднялся. Паулини смотрел на него выжидающе. Он снял китель. Под мышками проступили пятна пота размером с тарелку.

— Человек должен подчиняться — это первое, иначе он ни на что не годится, — сказал Паулини. — Второе — он не должен подчиняться, иначе опять же ни на что не годится. Кто всегда подчиняется, тот ленивый слуга без желаний и любви, а также без силы и мужества. У кого есть истинные желания и любовь, у того будет и воля. А у кого есть воля, тот волен иметь желания, отличные от остальных[16]. Так было у Фонтане, но это относится и к Юлиану, и к любому другому человеку, которого вы считаете повинным в чем-либо. Думаете, чехи поднимают так же много шума по этому поводу?

— Речь не о чехах.

— О чем же тогда? Я подтверждаю для протокола: двадцатого апреля с наступлением темноты Юлиан Паулини находился у меня в Зонненхайне, на Хауптштрассе.

— Тем не менее есть несколько свидетелей. Его видели на мопеде. В стальном шлеме, стальном шлеме вермахта и в футболке с черепом.

В ответ Паулини раскинул руки на подлокотниках и вытянул ноги вперед. Сине-серый рабочий халат натянулся над маленьким низкопосаженным полушарием его живота. С круглой головой, полными щеками и острым носом он был похож на брошенную на кресло марионетку.

— Как это сопоставить, господин Паулини? — спросил младший и, едва задав вопрос, снова поднял брови.

— Что, по вашему мнению, я должен сделать? Вы мне не верите, однако я готов свидетельствовать под присягой. — Паулини улыбнулся. — Я мог бы сразу озвучить имя парня в стальном шлеме, у которого есть привычка разъезжать по нашим проселочным дорогам. Парня в шлеме знает каждый. Он живет через две деревни отсюда в направлении Бад Шандау. Но это вы уже должны выяснить сами. А если личность парня в стальном шлеме вы установили, проверьте его алиби, если таковое имеется. Или вы смотрите на это иначе?

Младший комиссар кивнул, но, когда другой посмотрел на него, лишь пожал плечами.

— А где двадцатого апреля были вы? — спросил он как бы между делом.

В тело Паулини снова вернулась жизнь. Он поднял руки, ударив костяшками.

— Старина Шаттерхенд[17] рискует потерпеть поражение! Вы спрашиваете о Юлиане, а целитесь в старика. При сложившемся положении вещей вы вряд ли поверите моим словам, но, уверяю вас, меня радует, что родное государство хоть раз мною заинтересовалось и прислало кого-то проследить за порядком. Сложно поверить, но это первый раз, когда со мной связалось государство. Обычно оно потчует таких, как мы, формулярами, которые приписывают мне паразитическое существование за счет общества. Но вижу, вас не это интересует. — Он сел прямо, ненадолго поднял руки и положил их на подлокотники. — Я был здесь, где еще мне быть? Как бы я мог свидетельствовать за Юлиана, не находись я здесь? Если позволите дать совет — относитесь к историям с иностранцами как к другому футбольному клубу, это хулиганы и отморозки из соседней деревни. Вот и всё. Будь то чехи или поляки, турки или бог весть кто — из раза в раз одно и то же. Вас совсем не беспокоит, что я вынужден ютиться тут наверху, в то время как тысячи, десятки тысяч только что прибывших молодых людей могут выбирать, в каком бы городе им обосноваться на наши с вами выплаты по программам соцподдержки, чтобы усердно плодить детей и между делом биться лбами об ковер в мечети? Считаете, это справедливо? Ничего не имею против иностранцев, я даже нанял одного. Люди разные бывают. И те, кого я имею в виду, они образованные и скромные. Их я предпочитаю большинству немцев, они работают ради дела и ценят саму возможность жить здесь. Юго Ливняк, например, Юго — это его имя, я его нанял. У него нет высоких запросов. В остальном и так ясно, что каждый хочет быть среди своих. Но когда из каждой старой дымовой трубы делают минарет — это уже перебор!

— Господин Паулини, вынуждены сообщить, что есть несколько показаний, которые…