Праведные убийцы

часть 1 / глава 5

Получив соответствующее врачебное заключение, Клаус Паулини переквалифицировался в водителя трамвая. Зарабатывал он, правда, меньше, зато сын гордился униформой отца. Однако из-за запрета на нахождение в кабине водителя он быстро потерял желание сопровождать отца на каникулах. К тому же Клаус Паулини ездил по линии семь или восемь, а не по четвертой или хотя бы шестой, как того хотел Норберт. Когда Норберт ускользал из-под надзора госпожи Катэ, он слонялся по лугам Эльбы, наблюдал, как старики кормят уток и лебедей, и вставал под Голубым чудом, сотрясавшимся из-за грохота линии четыре, которая тянулась от Пильниц вдоль русла Эльбы вплоть до Вайнбёла; она возвращалась из далей, только чтобы вновь в них исчезнуть. Иногда ему хотелось забраться на одну из лодок, стоявших на реке. Но он не знал, где были гребцы и сходили ли они вообще на сушу.

Что бы он ни делал, ко всему примешивалась необъяснимая тоска, словно каждая вещь напоминала о чем-то, чего он не знал, относилось ли это к прошлому, из которого он уже вырос или к будущему, ожидавшему его. Смерти матери и бабушки были лишь элементами всеобщей катастрофы. Отец и госпожа Катэ еще успели застать настоящий Дрезден без лугов, без руин. Когда-то тут было прекрасно, и со временем снова будет прекрасно, даже красивее, чем раньше, говорила классная руководительница. Он бы всё отдал за то, чтобы побыстрее повзрослеть: взрослые могут делать всё, что пожелают. До тех пор он должен был слушаться отца, который хотя и не грозился побить его, как другие отцы, и не давал пощечин, но считал, что бабушка изнежила Норберта и вообще он слишком мягок. По утрам он должен был вместе с отцом отжиматься и приседать, а после обливаться в ванной холодной водой.

Но часто уставшего и неразговорчивого отца будто подменяли, в его свободные воскресенья они отправлялись на поезде в Саксонскую Швейцарию, переправлялись на пароме до Бад Шандау и отправлялись в поход по горам, каждый со своим рюкзаком. В походах они были равноправными товарищами, каждый должен был брать ответственность за другого, будь то вывих или перелом ноги или же столкновение с упавшей веткой или рухнувшим деревом. Зимой это были поездки на автобусе в Альтенберг. На лыжах они отправлялись по маршруту до Циннвальда или Обербэренбурга. Поднявшийся на склон должен был сразу освободить лыжную трассу для спускающегося, даже если тот не кричал «Лыжню!». По возвращении домой между отцом и сыном возникала прежняя неловкость.

На праздник посвящения в совершеннолетие[1] Норберт не получил складной велосипед или мопед, как другие, зато отец и госпожа Катэ подарили ему поход в горы Крконоше. Турбазу «Давид» Норберт представлял как молодежную турбазу в Циннвальде. Однако здесь была целая комната с умывальником только для них с отцом. Кровати стояли рядом, а не одна над другой. Есть они ходили утром, днем и вечером — усаживались за накрытый стол, их обслуживали.

— Однажды тебе придется начать, — сказал Клаус Паулини и достал из чемодана три книги. Он умолчал, что госпожа Катэ советовала Джека Лондона вместо Джозефа Конрада, подростковую книгу о Летучем Голландце вместо «Преступления и наказания», «Книгу джунглей» вместо «Красного и черного». Зато в этих экземплярах зелеными чернилами и еще почти детским почерком было выведено имя «Доротея Шуллер».

— Их читала твоя мама, когда была молодой.

Норберт открыл верхнюю книгу и начал читать. Время от времени он косился на отца, который лежал на спине на своей части двуспальной кровати, как на привале, скрестив руки за головой, не закрывая глаз. С изумлением Норберт заметил, как приятно погружаться в книгу строчка за строчкой, как бы делая шаг за шагом по пути в неизведанный мир, лежа при этом на одном месте.

После ужина со взрослыми, большинство из которых было пенсионерами, называвшими отца вдовцом и тайком на него поглядывавшими, ему можно было встать и одному пойти наверх. Он чуть ли не сгорал от нетерпения — слишком много времени требовалось, чтобы ополоснуть намыленные руки горной водой. После он продолжал читать и пугался, как дома, когда отец поздно возвращался и вставлял ключ в замок входной двери; пугался скорее из-за того, что сам он уже был за далекими морскими просторами, где никто не мог его настичь. И только когда отец выключал ночник и говорил, что на сегодня достаточно, Норберт прекращал читать и тоже гасил свет. В ночи он слышал шелест деревьев. Или ручей? Он незаметно раскачивался в гамаке. Над ним раздувались паруса на переменчивом ветру, а вокруг скрипели корабельные балки. Норберт несся прочь на «Нарциссе». И когда наутро он открывал глаза, то не мог понять, где он, на какой берег его выбросило, пока не замечал, как отец полощет горло и поднимает зубную щетку, через зеркало приветствуя вернувшегося из заморских стран сына. Паулини молча завершали утреннюю гимнастику в узком проходе между кроватью и стеной. Затем шли на завтрак.

Однако под открытым небом они снова становились товарищами, которые рассматривали развилки дорог на карте. Они должны были остерегаться польских пограничников, те — даже чешский официант сказал — с особым пристрастием арестовывали немецких путешественников, а после одному Богу известно, как долго их держали без еды и во сколько это обходилось. Крконоше были настоящими горами; тропы через хребты были лишены растительности и окружены лугами. Другие путешественники, с которыми они пересекались, приветствовали их «Ахой», отец тоже говорил «Ахой»; они будто давали понять, мы знаем, где ты, Норберт Паулини, был сегодня ночью и куда тебя влечет. Как иначе истолковать приветствие моряка в горах? Норберт заставлял себя следить за дорогой и немного отставать от отца, тому совсем не нравилось, когда он был вялым и наступал ему на пятки. Было ли на этот раз всё иначе, так как они шли в поход за границей? Норберт взглянул на икры отца, под белой кожей при каждом шаге прыгали и подергивались мышцы. Он не знал, любит ли он отца, но его икр хотел бы однажды коснуться. Когда ранним вечером они вновь увидели турбазу, Норберт почувствовал, будто они вошли в порт приписки. Гревшийся на солнце перед базой помахал им и поинтересовался, где, ради всего святого, они так долго были.

— Ахой! — крикнул Норберт. Он читал на кровати, он читал снаружи на шезлонге или на лавочке. С каждой ночью страницы книг всё сильнее шли волнами. Они пахли турбазой, хвоей и воздухом, пропитанным дымом; ветер завывал среди верхушек деревьев, а со стороны ручья раздавался шум, усиливавшийся из-за непогоды. Однако, Норберт поднял голову посреди бури, мыс Доброй Надежды был залит солнечным светом и издали приветствовал его сияющими зелеными лугами горного склона, которые тянулись ввысь к тропам на хребте.

— Он читает книги матери, — объяснила одна пожилая дама мужу. Каждое послесловие усиливало убежденность Норберта, что взрослые, в том числе и те, с которыми они сидели за ужином, знали все книги, которые он только начинал читать. Их восхищение объемом его чтения развязывало ему язык даже в присутствии отца. Ему не составляло труда запоминать даты и обстоятельства, при которых авторы создавали свои труды и дарили их человечеству. Будто слова, слетавшие с его языка, обнаружил именно он, будто и правда это были его слова, будто он сам написал все послесловия.

Мне же Норберт Паулини рассказывал, что в Крконоше он прочитал только «Моби Дика», зато два раза. За неимением письменных принадлежностей он заучивал бесчисленные сентенции наизусть. Однажды после обеда отец долго его разыскивал и никак не мог отыскать, а Норберт в окружении пожилых дам и господ в отдельной комнате рассказывал о внушающем страх белом ките, акулах и других чудовищах.

Отец напомнил, что госпоже Катэ нужно передать «привет» из путешествия. Но в наличии были только открытки с видом на турбазу «Давид» в зимнее время. Он поставил крест над двумя окнами второго этажа. На крыше лежали высокие сугробы, с козырька свисали сосульки. Поскольку на стойке регистрации закончились почтовые марки, они забрали открытку с собой и вручили госпоже Катэ, которая напекла для них блинов и сказала, что по ощущениям странники находились в отъезде целый год, включая зиму. Разве госпожа Катэ была неправа? Разве они не отправились в самом деле в Крконоше давным-давно? Не поэтому ли он теперь не может признать здешние пейзажи из книг своей родиной?