Причина и следствие

ГЛАВА 3

ТРЭ

— Черт, ну и стерва, — говорит женщина рядом со мной, когда вся эта сцена заканчивается.

Я не люблю быть частью спектакля, особенно когда я в форме. В наши дни люди не колеблясь достают телефоны, чтобы снять видео или сделать чертов снимок.

— Путешествия — это стресс. Праздники — это стресс.

В руке звенит телефон, я открываю общий чат семьи, радуясь предлогу прекратить разговор с этой женщиной, но не столь довольный сообщениям. Моя семья относится к моему возвращению домой так, будто я был ранен или попал в плен.

Мама: Не могу дождаться, когда ты будешь дома. Мы будем у выдачи багажа.

Младший Брат: Если кто-то сомневался, что ты мамин любимчик, то теперь это подтверждено. Подожди, пока увидишь, что тут наготовили.

Младшая Сестра: Есть причина, почему он ее любимчик. Он не придурок, который не может опустить сиденье унитаза.

Я: Блин, ты что, в него провалилась?

Папа: Крик посреди ночи это подтверждает.

Младшая Сестра: Так здорово делить с ним ванную.

Мама: Трэ не нужно слушать наши ворчания. Он через многое прошел.

Я качаю головой, потому что она не представляет, как мне не хватало этих семейных перепалок. Я благодарен, что снова могу это испытать.

Младший Брат: Возвращайся быстрее, чтобы я мог научить тебя играть в рамми. Я сейчас лидер.

Младшая Сестра: Потому что ты жульничаешь.

Младший Брат: Я не жульничаю.

Младшая Сестра: Серьезно? Скажи это с каменным лицом.

Папа: Мы скучаем по тебе, Трэ, скажи пилоту, чтобы летел быстрее.

Я: Они сейчас не очень приветствуют визиты в кабину пилота. Мы идем на взлет. Увидимся через пять часов.

Мама: ☺

Младший Брат: Приготовься. Будут слезы.

Я: Я напишу вам, когда приземлюсь.

Я очень надеюсь, что у моих родных не будет в руках плакатов, когда я встречу их в зоне прилета. Не знаю, почему моя тревога зашкаливает при мысли о встрече с ними. Это моя семья. Те, кто скучал по мне больше всех. Может быть, дело в возвращении домой, к друзьям и воспоминаниям о времени до моего отъезда.

— Я просто не понимаю таких, как она. Ну, то есть, как будто ей должно достаться место, а не вам? — женщина рядом со мной снова заводит разговор, теперь, когда я перевел телефон в авиарежим и убрал в карман.

— Наверное, у нее был тяжелый день.

Я чувствую себя полным мудаком за то, что вел себя так, будто она была не права. Место было ее. Она заплатила за него. Когда сотрудник на регистрации предложил мне место в первом классе в знак благодарности за службу, я предположил, что у них было свободное место, а не то, что я займу чужое. Но то, что она написала свой номер телефона на обороте моего посадочного талона, должно было стать мне знаком.

Чем больше дерзости проявляла брюнетка, тем больше я отвечал ей тем же, потому что я к этому привык. Я провел годы с солдатами, которые бесконечно подкалывают друг друга. Если не отвечаешь тем же, тебя считают слабаком. Все просто зашло слишком далеко. Мне не следовало поддаваться.

Я откидываю голову и закрываю глаза, пока стюардесса по центру прохода объясняет правила безопасности. Вместо того чтобы задремать, я представляю себе лишь темные волосы той женщины, собранные в неаккуратный хвост, ее ярко-голубые глаза, выдававшие, что она вот-вот расплачется. Я помню, что стюардесса назвала ее имя, но я не расслышал его, и мне жаль, хотя я не знаю, почему.

Я заметил ее еще в зоне досмотра. Пока меня отводили в сторону и обыскивали, пока кто-то просматривал мои вещи и ощупывал меня, она была развлечением для всей зоны. Сначала она забыла снять свитер, поэтому помчалась обратно, извиняясь перед всеми, кого задерживала. Потом ее Apple Watch все еще были на запястье. Сотруднику безопасности пришлось сказать ей, чтобы она сняла их и положила в лоток.

Раздраженная, она сделала то движение, которое иногда делают женщины — сдула прядь волос, упавшую на глаз, чтобы лучше видеть. Не знаю, что в этом движении такого, но оно всегда меня заводит. Пройдя досмотр, она вышла, заваленная своими вещами, подошла к скамейке, швырнула все в сумку и затем натянула обувь. По крайней мере, она не поставила свою обувь в конец очереди, задерживая всех, как делают некоторые.

Минуту спустя у нее зазвонил телефон, и она скрылась из виду. У такой женщины, наверное, есть парень. Вероятно, тот, кто будет встречать ее в Портленде. Нет шансов, что такая женщина, как она, не свободна.

В конце концов я задремал. Не знаю, как долго я проспал, но когда я просыпаюсь, мы уже взлетели, и в салоне все еще темно. Несколько человек включили свет над креслами и читают или работают на ноутбуках. Я потягиваюсь, расправляя плечи, и бросаю взгляд на женщину рядом со мной. Она отвечает мне приветливой улыбкой, словно она либо наблюдала, как я сплю, либо ждала, когда я проснусь.

— Доброе утро, — говорит она, стирая большим пальцем с моего лица притворную слюну.

Какого хрена?

Должно быть, я смотрю на нее с недоумением, потому что она смеется, явно поняв все совершенно неправильно.

— Шучу, еще ночь.

Я тру глаза, все еще привыкая к тому, что хорошо выспался.

— Так, расскажи мне о себе, — говорит она. — Ты просто не носишь кольцо или не женат?

Женщина привлекательная, на несколько лет старше меня, насколько я могу судить. Она, наверное, достаточно мила, но я не хочу обсуждать свою личную жизнь с какой-то незнакомкой.

— Не женат, — отвечаю я хриплым голосом.

— О, Карли должна мне выпить. — она ерзает в кресле в знак празднования.

У меня на лбу появляются морщины.

— Карли?

— Стюардесса, — она указывает на брюнетку с короткими волосами, которая была груба с той женщиной, что должна была сидеть на моем месте. — Ты спал, а мы разговорились.

— А, — кажется, я сейчас предпочел бы оказаться обратно в экономе. — Мне нужно в туалет. — я отстегиваю ремень и выскальзываю из кресла.

— Тебе придется идти в хвост. Лысый парень из первого ряда сидит там уже двадцать минут.

— Отлично, — говорю я и пробираюсь за занавеску, отделяющую первый класс от эконома. Я делаю глубокий вдох, чтобы получить необходимую дистанцию от моей соседки.

Я могу отчасти понять, почему та женщина была так расстроена, что ее пересадили сюда. Здесь ноют дети, люди разговаривают. В общем, здесь гораздо более оживленно.

Я скольжу взглядом по креслам, пробираясь к хвосту, но не могу найти ту брюнетку. Наверное, она спит, да и она меня в любом случае ненавидит. Я на полпути по проходу, когда та самая брюнетка встает со своего места ближе к хвосту. Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться, когда наши взгляды встречаются.

Может быть, она собирается извиниться. Мне определенно стоит извиниться. Мой рот открывается, когда она выскальзывает из своего ряда и останавливается передо мной. Она быстро поворачивается спиной, чтобы встать в очередь в туалет передо мной.

— Прошу прощения, — говорю я.

Она бросает взгляд через плечо, затем поворачивается.

— А, ты хотел воспользоваться нашим туалетом?

Я поднимаю глаза и вижу, что оба туалета заняты.

— В первом классе занят, так что…

— Значит, ты не против воспользоваться туалетом, но сидеть с нами, простолюдинами, нет?

На этом извинениям конец. Эта женщина меня бесит.

— Я не виноват, что с билетами случилась путаница. Не понимаю, почему на мне вымещают свой гнев?

— Он симпатяга, — говорит пожилая женщина из ряда, откуда вышла брюнетка. — Хочешь печенья?

Жестянка ударяет меня в живот, и я опускаю взгляд на беременную женщину у прохода, которая держит банку, полную дерьмовую тонну украшенного печенья.

— Оно такое вкусное. Я уже пять штук съела, — бормочет беременная, и я смотрю, как крошки падают ей на грудь.

Я поднимаю руку.

— Нет, спасибо.

— Как хочешь, — пожимает она плечами и возвращает жестянку бабушке, которая собрала свои седые волосы заколкой. — Они для моих внуков. Мой сын увез их на другой конец страны от меня, и это первое Рождество, когда мне пришлось печь и украшать их совсем одной.

— Мне очень жаль. Тяжело быть вдали от семьи во время праздников, — говорю я. Я знаю, какого это быть отдельно от любимых в это время года.

Брюнетка передо мной фыркает, привлекая мое внимание назад к ней.

— Что? — я приподнимаю бровь.

Она качает головой.

— Ничего. Просто подумалось, что будь ты настоящим военным, ты бы соскучился по домашнему сахарному печенью.

— Думаешь, я не настоящий солдат? — я усмехаюсь.

— Я просто говорю, что это странно.

— Может, у меня диабет. — я поднимаю брови.

— А что, так и есть?

— Нет.

— Ну тогда… — она смотрит то на жестянку, то на меня снова. Она горячая, но я начинаю думать, что она, возможно, еще и слегка не в себе.

— И что? Потому что я не хочу печенья, я не солдат, возвращающийся домой на Рождество?

— Прямо как в кино. Ты возвращаешься домой и в самолете встречаешь язвительную брюнетку, в которую тайно влюблен.

Я опускаю взгляд на того, кто это сказал, и беременная женщина сияет улыбкой, словно думает, что мы с брюнеткой выйдем из аэропорта Портленда держась за руки и распевая рождественские гимны. Ни хуя подобного.

— Полли, я уже говорила тебе, между нами нет ничего отдаленно романтического, — говорит брюнетка.

— Потому что она летит в Портленд к другому парню, — добавляет бабушка.

Мои мышцы напрягаются. Другой парень? Ревность должна быть последней эмоцией, овладевающей мной, но… что еще за другой парень?

Она смотрит на меня, и на мгновение ее комплекс неполноценности исчезает. В ее глазах видна уязвимость. Она не хотела, чтобы я узнал об этом.

— Просто… Я имею в виду…

Я поднимаю руку.

— Это не мое дело.

— Гадалка сказала ей, что она умрет в одиночестве, если не поедет, — продолжает бабушка, и брюнетка вздыхает.

— Гадалка, да? — я не знаю, что и думать об этом.

Она стучит в обе двери туалета.

— Вы не могли бы побыстрее? — она поворачивается ко мне и скрещивает руки на груди.

Мой взгляд на секунду опускается на ее грудь, но я снова встречаю ее глаза, прежде чем она поставит мне фингал. И справедливо.

— Ты не похожа на такой тип, — говорю я.

Ее пылающие глаза снова останавливаются на мне.

— Жалкий, хочешь сказать?

— Я просто имел в виду тип, который поедет за парнем.

— Значит, действительно жалкий?

— Боже, по-твоему я не могу ничего сказать правильно, — я засовываю руки в карманы. Когда же эти люди выйдут из туалета? Мне просто нужно сходить в туалет, сесть на свое место до конца полета и вздремнуть. Как только я приземлюсь, я больше никогда не увижу эту женщину.

— Ну, это, вероятно, потому что твой рот открывается, и ты говоришь. — она отвечает мне приторно-сладкой улыбкой, затем поворачивается ко мне спиной и переминается с ноги на ногу.

— Так, откуда вы возвращаетесь? — спрашивает беременная женщина.

— Извините, это засекречено.

— Конечно, засекречено, — говорит брюнетка. Я практически чувствую, как она закатывает глаза передо мной.

Я наклоняюсь вперед и понижаю голос.

— Я рейнджер Армии, так что большинство моих миссий засекречены, — шепчу я ей на ухо, и, клянусь, по ее шее пробегают мурашки.

Она громко смеется.

— Можно было бы сразу сказать, что ты морской котик.

— Раз уж я ношу свою «поддельную» армейскую форму, я подумал, что рейнджер — более подходящий вариант. По крайней мере, на эту поездку.

Она поворачивается, чтобы взглянуть на меня через плечо, и я подмигиваю ей. Ее ноздри раздуваются, и она смотрит на меня так, словно хотела бы надрать мне задницу, но мы оба знаем, что она проиграет.

— Тяжелая работа, — беременная женщина тянется к моей руке. — Спасибо за вашу службу. — затем ее руки гладят живот. — Мы обе благодарим вас.

Я киваю и беззвучно говорю: «спасибо». Я ненавижу такие сцены, в то время как эта женщина, очевидно, обожает их.

Наконец, дверь туалета открывается, и выходящий оттуда мужчина бледен, с зеленоватым оттенком кожи. За ним выходит отвратительный запах, и все вокруг начинают давиться.

— О боже, я не могу, — Полли, беременная женщина, встает и протискивается мимо нас, бросаясь в туалет. Спустя секунду мы слышим, как ее рвет.

Открывается дверь второго туалета, и снова выходящая оттуда женщина бледна как полотно и потеет.

— Дорогая, я думаю, рыба была плохая, — говорит мужчина.

Она держится за живот.

— Согласна.

Стюардесса отводит их в зону для персонала, предлагая чай и пакеты для рвоты.

— Не стесняйтесь, дамы первыми? — говорю я брюнетке.

— О, теперь дамы первыми, — ее руки упираются в бока. — Пожалуйста, я настаиваю. В конце концов, ваша служба обеспечивает мне безопасность. Считайте, что я возвращаю долг.

— Как великодушно. Я так и не узнал твоего имени.

— Нет необходимости обмениваться именами. Это, должно быть, последний раз, когда мне придется с тобой взаимодействовать.

Она проходит мимо меня, и я намеренно затрудняю ей путь, заставляя ее грудь прижаться к моей. Я приказываю своему члену успокоиться, что он реагирует так только потому, что это было чертовски давно. Она садится на среднее место, а я жду мгновение, прежде чем, затаив дыхание, зайти в туалет.

После того как я сходил, помыл руки и возвращаюсь на свое место, я останавливаюсь в конце ее ряда, наклоняюсь, чтобы никого не разбудить.

— Все ваше, принцесса. Извини за мочу на сиденье. Турбулентность. — Я выпрямляюсь и иду на свое место.

— Успокойся, Тесса, ты доведешь себя до сердечного приступа, — говорит бабушка, когда я ухожу.

Значит, Тесса.

Я улыбаюсь про себя.