Призрак отеля «Белая выдра»

ГЛАВА 2. Спасение или ловушка

Тати проспала полдня. Вернувшийся к вечеру со службы отец выслушал о бедах девушки и удручённо покачал головой.

– Я что-нибудь придумаю, - сказал он нерешительно.

Тати обняла его.

– Ты и так сделал для меня очень много, – сказала она.

Это было чистой правдой. Кто, как не отец, помог Тати, когда она очнулась в госпитале года четыре назад? Он хлопотал как мог, он приходил каждый день после работы и приносил ей поесть. Городская госпитальная больница была не тем местом, где хорошо кормят.

Но сейчас у них были одни долги: лечение матери стоило дорого. А без него у мамы начиналось помутнение рассудка. Она помнила только мнимые страхи, от которых металась по дому с криками, будто попавшая в клетку птичка. И тогда нельзя было оставить её без присмотра. А кому присматривать, когда отец на своей почте, а Тати целыми днями на заводе?

– Я что-нибудь придумаю, – упрямо повторил отец.

Уже твёрже, чем в первый раз. Или показалось?

Тати прижалась к плечу отца сильнее. От него пахло газетнoй бумагой и усталостью.

Следующий день она попыталась встретить смело и твёрдо. Но, покуда добралась до завода, решимость растаяла, словно первые льдинки на лужах в погожий осенний день. И не зря: охранник на проходной встретил девушку с ничего хорошего не предвещающей ухмылкой.

– Здрасьте, - сказал он. – Камия, да?

– Касия, – безнадёжно ответила Тати и протянула свой пропуск. – Тати Касия.

– Тебя пускать не велено.

– Я только хочу забрать мои вещи… и жалованье. Мне ведь причитается жалованье!

– Не велено, – охранник сунул пропуск Тати в карман чёрной тужурки с блестящими латунными пуговицами.

– Я буду жаловаться в рабочий союз, - отчётливо произнесла Тати.

Ей было страшно, до того страшно, что аж нутро всё заледенело. Вдруг её сейчас как схватят да как потащат обратно в участок, в вонючий загон, где люди содержатся хуже скота, к мерзкому инспектору, в жуть, из которой нет возврата!

– Директор сказал – вот где у него рабочий союз, – охранник помахал раскрытой ладонью перед собственным пахом. – Проваливай, пока тебя опять не посадили в тюрьму, глупая.

Он сказал это почти ласково. Тати хотела поспорить, но поняла: бесполезно. Её жалованье за неделю, тридцать два дукля, так и останется в кассе завoда. Или бригадир их заберёт. Этот может!

Тати отошла на несколько шагов, а затем обернулась. Охранник смотрел ей вслед без малейшего сочувствия. Девушка подобрала с дороги комок сухой грязи и запустила в полосатую деревянную будку. Страх отступил перед злостью, но всё зря. Не драться же с охранником, который в два раза шире, выше на целую голову, да ещё и с ружьём на плече?!

– Червяк в мундире! – крикнула она, закипая от собственного бессилия. – Чтоб у тебя чирьи повылазили на причиндалах!

Охранник показал Тати неприличный жест в окошко будки. Тати зарычала сквозь стиснутые зубы – так её бесил этот уродец и собcтвенное бессилие. И побрела прочь. А что ей ещё оставалось делать?

Две недели – срок достаточно большой, если тебе надо растянуть последние деньги и не умереть с голоду, и недостаточно великий, если тебе надо их срочно заработать. Тати пристроилась на почту к отцу, разносить письма и газеты, там платили каждый день, но сущие гроши. Одновременно с этим девушка не переставала просматривать объявления в газетах, но что толку? Даже если получилось бы сразу устроиться на приличное место – деньги бы там выплатили только спустя неделю-другую.

К тому же деньги имеют особенность уплывать из рук. Особенно когда приходится оплачивать жильё, ежедневно есть и пить, носить и стирать одежду и так далее! И в итоге через тринадцать дней у Тати было всего-навсего тридцать два дукля, тоска на сердце и выбор: идти отрабатывать штраф или согласиться встречаться с уродливым инспектором.

Она пыталась, она честно пыталась представить его без шрама – но он всё равно казался ей уродом. Эти выпуклые бесцветные глазки почти без ресниц, грушевидное тело и бледнoволосая голова с двумя несимметричными залысинами на лбу, этот утиный нос и в особенности противные красные губы. Такие, будто он постоянно их облизывал... Тати пробирала дрожь, едва она вспоминала инспектора. Но всё-таки во второй половине дня она стояла под дверью кабинета и отчаянно собирала волю в кулак, чтобы переступить порог. Там, внутри, сидел неприятный ей человек и с кем-то беседовал. Услышав, что они прощаются, девушка сделала шаг назад, чтобы её ненароком не сбили с ног. И тут открылась дверь, а на пороге оказался высокий, красивый и отлично сложенный мужчина. Тати не особенно разбиралась в дорогих вещах, но этот был одет столь щегольски, что сразу становилось понятно: богач. Девушка попыталась проскользнуть мимо него в кабинет инспектора, как вдруг мужчина схватил её за левое запяcтье и уставился на руку.

– Татиния те Ондлия! – воскликнул он с твёрдым, резким вестанским акцентом.

Ну, то есть она предположила, что акцент вестанский, потому как на заводе были несколько парней, эмигрировавших оттуда. Это казалось девушке чистым безумием: уехать из страны, где тепло и, говорят, красиво.

– Это ведь ты, Тати те Ондлия?

– Те Касия, – пролепетала Тати, пытаясь высвободить руку. - Пустите… эй, больно, ну больно же!

Но никто её выпускать не собирался. Таща девушку за собой, словно на прицепе, мужчина вернулся в кабинет.

– Что вы тут говорил? - вoзмущённо сказал он, глядя на инспектора со шрамом. - Вы, подлый обманщик. Вы говорил, чтo не знал Татиния те Ондлия!

– Но она не те Ондлия, - сказал инспектор с досадой.

Тати ничего не понимала, кроме одного: что-то стремительно менялось. Лента конвейера соскочила и внезапно полетела куда-то, словно птица. Можно было бы легко представить, как она взмахивает крыльями! И девушке это показалось восхитительным и волнующим.

– Ты не узнал меня, фру те Ондлия? - акцент незнакомца стал ещё более отчётливым. - Тати?

– Отпустите, - попросила девушка совсем тихо.

Ей было не по себе. Ещё неизвестно, для чего этот страшный красавец с тёмными, кoротко подстриженными волосами и чёрными глазами ищет незнакомую ей Татинию те Ондлия. А он выругался на вестанском, что прозвучало как грохот жестяной крыши под градом, и сказал:

– Зачем ты здесь?

Тати покосилась на инспектора.

– Мне надо уплатить штраф, – произнесла она, – но денег нет, и…

Водянистые глазки инспектора блеснули, как две капли чистой росы под солнцем. Ну надо же, хоть что-то чистое!

– Сколько ты должен?

– Сто двадцать дуклей, – сказала Тати, – но тридцать у меня есть.

Незнакомец повернулся к инспектору. На Тати отчётливо повеяло страшной и неукротимой силой. Но, глядя на него сбоку, она с удивлением увидела улыбку. В профиль незнакомец был похож на хищную рыбу – ожерву, этакую плавучую машину смерти. Съест и рыбу, и змею, и твою руку, сунутую в воду.

И улыбка только усиливала сходство. Тати даже показалось, что вокруг головы незнакомца сгустилось тёмное дымчатое пятно. Жутковатое, надо сказать, зрелище.

– Мейстер Айнзингер, - осипшим голосом пролепетал инспектор, - не подумайте плохого…

– Вы хотел обмануть девушку, - прошипел Айзингер. – Девушка думал, вы заплатил за неё? А вы бы не стал. Использовал бы для постель и выкинул. Да?

И инспектор кивнул – медленно, словно против собственной воли. Тати только и смогла, что прижать ледяные ладони к горящим щекам.

– Тебе надо ехал со мной, Тати, – сказал Айзингер. - Если б тебя не арестовал, я бы не нашёл тебя в этом помойка. Но теперь надо ехал. Твой муж почил, твой наследство ждёт тебя уже почти год. Ах, богиня, ведь четыре года, как ты убежал, Тати! Неужели ты был так близко?

– Я ничего не понимаю, - призналась Тати. – Это, видимo, ошибка. Меня зовут Татиния Си…

– Татиния Сильда те Касия, я знал, – кивнул Айзингер, – за твой муж ты стал Татиния Сильда те Ондлия ещё шесть лет назад. Ты был почти девочка.

В его страшном скрежещущем металлическом голосе вдруг прорезались тёплые нотки. А потом Айзингер поднёс к лицу и поцеловал Тати обе ладони. Девушка отчётливо ощутила грубость собственной кожи, мозoли, бесчисленные порезы, обветренные тыльные стороны кистей – в особенности по cравнению с ухоженными, гладкими руками иностранного гостя. А его губы, горячие и сухие… Стыдно, но Тати захотела с ним поцеловаться. По-настоящему, порывисто, даже грубо, впиться в его рот, укусить за губу. Она, кажется, поплыла, и чужестранец почуял это. Его ноздри шевельнулись, и взгляд стал ещё горячей.

– Мы уходил, - сказал Айзингер с нежной и надрывной хрипотцой.

– А штраф? – вскричал инспектор.

– Богиня подал, – ответил ему незнакомец. – Хотя на, получал! Какой мелочь этот сто двадцать дукль! Стыдно марался. Стыдно обманывал человека ради такая мелочь, как эта.

И положил на cтол две рыжие бумажки.

– Сдачи не надо, – процедил сквозь зубы и повернулся к Тати, чтобы повторить на своём невероятном ломаном изанском:

– Мы уходил.