Призрак отеля «Белая выдра»

ГЛАВА 3. Наследство

– Зачем вы заплатили? – спросила Тати, едва Айзингер выволок её из управы.

По щекам хлестнул свежий ветер – возможно, поэтому на глазах девушки и появились слёзы.

– Я платил потому что иначе тебя не выпустил из страны.

– Но мне не надо… из страны, - сказала Тати.

– Это не твой выбор. Я решил – ты не прозябал больше в чужом краю, если у тебя есть дом, наследствo, мoгила мужа и я. Четыре года все твой друг искал тебя как проклятый, Тати. А ты говорил – не надо?!

Тати осторожно высвободилась из цепких рук мужчины и пошарила в карманах. Были же где-то перчатки… Наверное, дома забыла, вот растяпа!

– Вы ошиблись, мейстер Айзингер. Даже не знаю, где взять такие деньжищи, чтоб доехать до Вестана! У меня и работы-то нет, и знакомцев полезных нет. Ничего нет, кроме больной матери и нищего отца!

– Чтобы герр Брен те Касия был нищий? Зачем он тогда бежал из Вестан? От денег и почёт?!

– Он родился в Изане, мейстер Айзингер.

– Зачем ты называл меня мейстер, Тати? Ты всё, что у меня был. Зови как прежде: Этельгот. Скажи: Этельгот, Этельгот…

Голос Айзингера упал до хриплого шёпота, от которого Тати стало совсем уж страшно. Вдруг этот Этельгот из ума выжил?! А что, случается такое с людьми! Потерял какую-то Тати Те Ондлию четыре года назад и сошёл с ума. Может, ему подыграть как-то?

– Отведи меня к Брен те Касия, – попросил, пока девушка размышляла, Айзингeр. - Я дал ему всё, дал ему деньги, пусть только отпустил тебя в Вестан! Там ты увидел отель и всё вспомнил!

– Никуда я вас не отведу, – сказала Тати благоразумно. – Напишите адрес. Вы же где-то остановились?

Она старалась говорить медленно, громко и отчётливо. Он ведь иностранец, говорит ужасно, и наверняка плохо понимает по-человечески! Оттого и настаивает.

– Напишите адрес, я буду высылать вам деньги частями. Вот, возьмите, у меня же есть тридцать ду…

Этельгот сжал её руки в своих так пылко, что Тати поперхнулась словами.

– О моя богиня! – вскричал он, кажется, имея в виду вовсе не верховное божество, что правило миром. – Зачем ты ранил мой сердце? Зачем разлука с тобой убил мой друг во цвете лет? Конечно, ты поехал со мной в Вестан завтра! Какие деньги ты хочешь мне дал и за что? Дал мне счастье видел тебя в моём краю, и всё!

Так он и шёл за Тати до самого дома. Только временами спрашивал, далеко ли ещё и не нанять ли авто.

Тати только и надеялась, что отец дома. Время близилось к обеду, а он старался приходить поесть домой. Маму нельзя было оставлять одну надолго. Но надежды девушки не сбылись. Им открыла мать и с удивлением уставилась на гостя.

– Ах, простите, у нас так не прибрано, - пролепетала она, - и я не одета, совсем не одета!

Хотя, насколько могла видеть из-за Айзингера Тати, на матери было простое домашнее платье, старомодное, длиной до щиколоток. И волосы, пусть не очень чистые, подколоты по бокам, чтобы не падали на лицо.

Но самое поразительное: она Айзингера не испугалась. Вот ну ни на ложечку. Она с ним даже заигрывала! Стреляла глазками, то и дело поправляла якобы выбившийся из причёски локон и поводила плечами.

– Вы тоже меня не припомнил? – спрoсил Айзингер, входя в убогую квартирку, словно в хоромы.

Тати уже хотела сказать, что мама больна, как вдруг та протянула Айзингеру руку и улыбнулась.

– Первый вальс мой, – проворковала она.

– Да! Как тогда, на свадьбе ваш дочь, – Этельгот подхватил маму за талию и качнул вправо-влево, имитируя танец.

Ведь взаправду в их квартирке вальсировать было негде!

– Вы были так безутешны, – сказала мама.

– А вы были просто чужак, – ответил Айзингер, - ни одна семья не хотел вас принимать.

«Точно, - обречённо подумала Тати, - точно треснувший! Чего доброго, ещё начнёт сейчас от каждой тени шарахаться!»

– Я хочу оставил вам часть её наследство, – сказал тем временем Этельгот Айзингер, - а её забрал обратно в Вестан, в столица! Да?

– И вы на ней теперь женитесь? – спросила разомлевшая в красивых, мощных мужских руках мама.

Этот вопрос вестанцу отчего-то не пришёлся по душе. Он сильно смутился, замялся, в глазах померк тёмный огонёк. Оглянувшись на Тати, Айзингер криво улыбнулся. Девушка стояла, сложив руки на груди и старалась сохранять непреклонный вид.

– Если на то будет её воля, – внезапно перестав коверкать изанскую речь, сказал Айзингер.

Он поцеловал мамины пальцы и отпустил её. Маму слегка шатнуло обратно к мужчине, и лишь тогда Тати строго сказала:

– Мам! Никуда я не поеду и ни за кого замуж не пойду!

– Она хранил верность своему мужу все эти годы, фру Касия?

– Какое там! Спуталась с каким-то мастеровым, еле распуталась потом с ним, – махнула рукой мать.

Тати вспыхнула. Как она может рассказывать о таких личных вещах чужому безумцу?!

Но и чужой безумец внезапно разозлился.

– Тати ехал в Вестан, - сказал он таким голосом, от которых внутри у девушки всё заледенело.

– Помогите, – пискнула она жалобно.

– Ознакомился, – Айзингер пошевелил пальцами, будто бы суп солил.

И впрямь – под его рукой появился белый порошок, словно снег пошёл. А из порошка соткался белый лист. А потом, вот чудо-то, на листе проявились буквы. Айзингер схватил бумагу и ткнул Тати в лицо – не больно-то любезничая.

– Тут по-вестански, а я и на изанском-то еле читаю, - сказала девушка, да тут же и осеклась, уставившись на ровные строчки письма.

По-вестански оказалось вполне понятно. Незнакомые буквы легко сложились в слоги, а потом и в слова. И из этих слов как раз выходило, что она, Татиния Сильда те Ондлия, в девичестве те Касия, дочь герра Брена те Касия и фру Леминии Касия, двадцать шесть полных лет… нет, тут всё было точно, кроме как «те Ондлия»… Так вот, эта самая Татиния, если сыщется в течение года после кончины Кайетана Готлифа те Ондлия, её мужа, становится пoлновластной хозяйкой отеля «Белая выдра» со всей обстановкой. Капитал же Кайетана Готлифа делится на три равные части, одна из которых достаётся его двоюродной сестре по линии отца, треть завещается какому-то ордену (слово, написанное на старинный лад, Тати не сумела прочесть). И треть достаётся опять же ей, Татинии. Дом покойного со всей обстановкой отходит двоюродной сестре Кайетана Готлифа – Теодоре Гриссельде те Ондлия. Дальше ещё было многo слов про то, что делать, если упомянутая Татиния не сыщется, мелькали имена и титулы, но здесь у Тати зарябило в глазах от вестанской письменности, а во рту пересохло.

– Ты прочитал, Тати, – сказал Айзингер бархатистым, нежным гoлосом прямо на ухо девушке.

Она вздpогнула от неприятной щекотки. Шея и спина покрылись мелкими пупырышками. «Бррр, ну и тип! – подумала Тати. - И ведь не отлипает никак!»

Но тут взгляд её упал на пункт «дoполнительно», где красовался целый ряд чисел.

– Мам, – сказала девушка, опуская руки с бумагой, - тут сказано: двадцать пять миллионов мер. Как этo? Мам?

– Одна мера – это примерно полтора дукля, Тани, - сказала мать, – но сумма всё равно выходит приличная, только вот делить на три как-то очень уж неудобно!

– Один миллион достаётся для поверенный, – ещё более бархатистым тоном произнёс Айзингер. – Он ваш покорный слуга и лучший друг для ваш бедный покойный муж.

«Ах вот он почему так надрывается, – подумала Тати. – Только чего ж ко мне так липнуть-то?! Всё равно денежки считай у него в кармане! Может, хочет и остальное заграбастать, притворяясь другом да влюблённым? С отелем вместе!»

– Очень удобно, – заметила мама тем временем, - двадцать четыре куда удобнее делить на три, чем двадцать пять.

– Удачно, что ты жив, Тати, - проворковал Айзингеp.

– А можно...

Тати почувствовала, чтo у неё совсем сел голос. Она прокашлялась и продолжила:

– А можно же отель-то продать? И денежки в изанский банк перекинуть?

Она в жизни не ходила в банк! Вот было б здорово: приехать туда на авто, выйти из него, щеголяя бархатным платьем да шёлковым бельём, как какая-нибудь шикарная красотка. Тати нечасто видела таких красоток, но те, которые попадались, непременно старались двигаться так, чтоб краешек нижней юбки из-под платья бы высунулся. И ещё разрезы в юбках до самого неприличного: до верха чулочков на ажурных резинках. И ещё перчатки атласные, красного цвета… У Тати всегда было воображение что надо. Она представила себя… и тут же погасла, мысленно увидев перчатку на своей левой, искалеченной, руке.

– Тати?

Девушка очнулась от грёз, встрепенулась и посмотрела на Айзингера.

– Я говорил: поехали завтра, - улыбнулся он.

И такой тёплой, обаятельной вышла у него улыбка, что Тати раскаялась в своих плохих мыслях насчёт корысти поверенного. Нет, не может же человек, поехавший в чужую страну ради денег – пусть даже ради миллиона мерок – улыбаться так нежно и добро!

– Ну то есть вы мне тут перед ликом богини бы поклялись, – сказала Тати, - что ошибки-то никакой нет? Я-то ведь всё никак не пойму, где она. Описание в бумаге моё, всё верно, и в девичестве-то я и правда Касия. Одно вот не срастается: замужем не была.

– Тати, вот ты бы вернулся, и всё бы прояснился, – проникновенно проговорил Айзингер. - Это, видно, какое-то проклятие, которым тебя угостил кто-то из врагов гроссмейстера!

– Какой гросс… мейстер? - устало спросила Тати.

Запнулась: уж очень длинное слово было, хоть и знакомое. Вечно у ней нелады были с длинными словами. Взять того же «почтмейстера» или, скажем, «преисполнителя». Это ж пока выговоришь – язык свернёшь!

– Кайетан Γотлиф те Ондлия, – сказал Айзингер.

Тати с удивлением посмотрела на мужчину. Странно было слышать, как такое мягкое, даже приятное имя произносят с жестяным скрежетом. Опять послышался девушке грохот града по жестяной крыше! И Тати втайне прониклась к умершему сочувствием. Уж если друг его так не любит… то что говорить об остальных.

– Так мы ехал завтра? - спросил поверенный настойчиво.

– Я не знаю, - робко сказала Тати. - Может, через дня три, а? У меня ничего не готово.

– Можно подумал, у тебя много собираться, Тати, – сказал Айзингер. – Документы и пара белья. Деньги твой семья получил тоже завтра. Билеты на завтрашний поезд у меня купил. Я приду завтра за тобой, моя… о, богиня, о чём я думал? Завтра в деcять. Ты был готова, хорошо?

Тати отчаянно замотала головой.

— Не знал, что у изанца такой странный «да», – неожиданно улыбнулся Айзингер. – До утра, Тати.

Едва он вышел, как Тати повернулась к маме. На лице женщины блуждала рассеянная улыбка.

– О, Этельгот всё такой же милый, как раньше, - сказала она.

– Мам? Εсли ты его знаешь… то я по–твоему что же, была замужем за его другом, что ль? Ма!

– Ну что ты от меня хочешь? - спросила мама.

– Почему ты не рассказывала о нём?

– Я его странным образом забыла. Забыла всю свою жизнь до Изана, представь?! Я и твoего мужа не помнила, но сейчас… Ах, какое было время! Какой дом! И эти два красавца, что увивались вокруг тебя! А ты была всё такой же невзрачной. Конечно,их привлекало имя твоего отца…

– Мама! Да ты придумываешь на ходу! Не может ничего такого быть. Он говорит, что я пропала три или там, ну, четыре года назад! Да я б всё помнила, что я,треснувшая, что ль?!

Мама вздрогнула, посмотрела на Тати вечно пустыми, как кастрюли на их кухне, глазами. И вдруг испугалась, закрыла лицо руками и вскричала:

– Ах нет! Это ошибка! Не забудь сказать им, что это была ошибка!

– Ну вот, – Тати обняла маму. – Кому и что сказать?

– Призракам, – сказала мать. – Белый туман в шляпе, серый туман в юбке, голубой туман в пальто…

— Ну какой ещё туман в пальто, мам? Какая ошибка? Идём, я уложу тебя спать.

– О, белый призрак сказал мне, что тот человек оступился, ошибся, и еще попросит прощения, - бормотала мама.

В Тати боролись всегдашняя озабоченность здоровьем матери и облегчение. Конечно, мама всё придумала. Очаровалась привлекательным незнакомцем и пошла выдумывать. И ему просто поддакивала, чтобы он обратил внимание. Нельзя её за это винить: Айзигнер дивно красив, даже слишком. Тати успокоила мать и пошла на кухню в поисках хоть какой-нибудь еды. От этих волнений у неё в животе всё так и бунтовало против голодовки.

В кухне, конечно, был беспорядок. Тати убрала с подоконника зеркало и щётку для волос: видимо, мать наводила тут красоту, с этой стороны было светлее.

Взглянув на тусклое отражение, Тати пробормотала:

– Выходит, я невзрачная. Тогда зачем я этому фуфыре, по-вашему? А?