Проект "Женить Дракона". Дедлайн: вчера!

Глава 18

Книга лежала на полированной поверхности стола, и тишина огромной, пустой библиотеки, казалось, сгущалась вокруг неё. Это была не просто книга. Это была неразорвавшаяся бомба с часовым механизмом, застывшим на отметке в сто лет.

Маленькая, обтянутая простой, потёртой по уголкам кожей, без единой буквы, без единого тисненого узора. Абсолютно анонимная, она не кричала об опасности. Она шептала. И этот шепот пробирал до костей. Я физически ощущала исходящую от неё невидимую радиацию — едкий фонтан чужой, застарелой боли, выцветших надежд и прошлого, которое отказалось умирать.

Время замерло. Я сидела, вцепившись пальцами в подлокотники резного кресла, и не решалась даже протянуть руку. Один неверный жест — и всё взорвется. Это было прямое, наглое нарушение всех протоколов, всех правил, которые я сама же для себя и высекла в граните. Мой тщательно проработанный план по митигации рисков, пункт «в» — «Перевод всех коммуникаций в письменную форму» — теперь скалился мне в лицо с откровенной, зловещей иронией. Я просила письменную коммуникацию. Он дал мне её. Самую интимную, самую беззащитную, самую разрушительную из всех возможных.

Часть меня — мой мозг, заточенный под анализ, кризис-менеджмент и холодный расчёт, — билась в экстазе. Это был не просто очередной инсайт, не крупица данных. Это был первоисточник. Полный, нефильтрованный анамнез. Исходный код его столетней изоляции. Ключ от всех замков. Проанализировав эти страницы, я смогу построить безупречную, математически выверенную стратегию его «социальной реабилитации». Я вскрою его триггеры, каталогизирую его страхи, вычислю его скрытые мотивы и потаённые желания. Я смогу говорить с ним на его собственном языке, на языке его юности, его любви, его трагедии.

Но другая часть меня — женщина, которую я годами методично дрессировала, затыкала на совещаниях и запирала в самой дальней комнате подсознания, — выла от ужаса, колотя в запертую дверь. Это было вторжение. Святотатство. Подлость. Всё равно что вскрыть чужое письмо, предназначенное не тебе, или подслушать предсмертную исповедь. Он доверился мне. Он, не говоря ни слова, вручил мне самое хрупкое и сокровенное, что у него было, — собственную, обнаженную уязвимость. И что я, кризис-менеджер с безупречным послужным списком, собиралась с ней сделать? Препарировать, проанализировать и использовать для достижения поставленных KPI.

Это была самая сложная, самая невыносимая этическая дилемма за всю мою карьеру.

Я не могла оставить её там. Оставить её на столе в пустой библиотеке было всё равно что оставить на площади беззащитного ребенка. Схватив книгу, я почти бегом вернулась в свою комнату. Она ощущалась в моих руках пугающе теплой и тяжелой, будто пергаментные страницы были пропитаны не высохшими чернилами, а ещё живой, густой кровью. Словно в моих ладонях билось чужое, раненое сердце. Я бросила её на прикроватный столик и уставилась на книгу, как кролик на удава, не в силах отвести взгляд.

— Ого! А это что за гримуар с проклятиями? — раздался пронзительный писк из-под кровати.

Физз, привлеченный мощной эманацией моей нервозности (или просто запахом ужина, о котором я забыла), выскочил наружу, как пушистая ракета. Он одним прыжком вскарабкался на кровать и с профессиональным любопытством вора-карманника принялся обнюхивать зловещий артефакт.

— Новые инструкции от начальства? Что там на этот раз? «Сжечь ближайшую деревню, поработить гномов, захватить мир»? Я всегда знал, что он на это способен! Давай, зачитывай план!

— Это его дневник, Физз, — голос прозвучал глухо и чуждо.

Хорек замер на полуслове, его нос-пуговка дёрнулся. Он уставился на меня своими бусинками-глазами, потом перевёл взгляд на книгу, потом снова на меня, будто сверяя данные.

— В смысле… личный? С девичьими секретиками и засушенными цветочками? Типа: «Дорогой дневник, сегодня я снова думал о вечном и страдал под бременем бессмертия»?

— Тот, что он вёл сто лет назад, — уточнила я, и воздух в комнате стал еще плотнее. — Когда был с Изольдой.

Физз издал долгий, многозначительный, почти человеческий свист. В нем смешались шок, восхищение и азарт кладоискателя.

— Ничего себе. Мать моя белка… Это… это же джекпот! Это как найти пиратскую карту сокровищ, на которой крестиками отмечены не только сундуки с золотом, но и каждая замаскированная яма с кольями, каждая ядовитая стрела, каждая нажимная плита в полу! Теперь ты будешь знать все его слабые места! Все болевые точки!

— Вот именно! — воскликнула я, вскакивая с кровати и начиная метаться по комнате. — Я буду знать все его слабые места! И он добровольно, своими руками, мне их показал. Ты понимаешь, что это значит? Это не подарок. Это проверка!

— Проверка на что? На прочность зубов, чтобы разгрызть обложку и добраться до сути?

— На порядочность! — я в отчаянии провела рукой по волосам. — Это следующий этап собеседования. Теперь он проверяет меня. Что я сделаю с этой властью? С этой информацией? Использую её против него? Буду манипулировать им, дергать за ниточки, как это делала Изольда? Или…

Фраза повисла в воздухе. А что «или»? Отказаться? Сделать вид, что ничего не было? Но это невозможно.

— Ну, он же сам тебе её дал, — резонно, с обезоруживающей простотой заметил Физз, усаживаясь на задние лапки. — Не подбросил, не оставил случайно. Дал в руки. Значит, хотел, чтобы ты прочитала. Может, он… ну, просто не знает, как об этом всём рассказать словами. Язык не поворачивается. А так — проще. Вот, мол, на, читай. Там всё написано. Он не проверяет тебя, он просит о помощи.

Слова хорька, лишенные моих сложных этических конструкций, прозвучали как удар гонга, разгоняющий туман. Может, всё и правда так просто? Может, это не хитроумная ловушка для моей совести, а отчаянный крик о помощи? Последний способ рассказать свою историю тому единственному существу, которое, как он надеялся, не будет судить и заламывать руки, а просто проанализирует и сделает выводы.

Я рухнула обратно на кровать. Я — кризис-менеджер. Моя работа — идти в эпицентр катастрофы и разгребать завалы. А чтобы решить проблему, нужно досконально изучить её источник. Этот дневник — эпицентр и источник. Отказаться от его изучения — значит проявить не порядочность, а профессиональную трусость и оставить клиента под обломками его прошлого.

Решение было принято. Оно опустилось на меня холодной, тяжёлой решимостью.

Я прочту его. Но я составлю для себя протокол. Непробиваемый свод правил.

Правило № 1: Я — не читатель. Я — исследователь. Никаких эмоций, никакого сопереживания. Только холодный, беспристрастный сбор и анализ данных.

Правило № 2: Вся информация, полученная из этого дневника, будет использована исключительно в терапевтических интересах «объекта исследования», то есть Каэлана, для достижения основной цели проекта — его возвращения к жизни. Никакой личной выгоды, никакого злоупотребления.

Правило № 3: Я никогда, ни при каких обстоятельствах, ни единым словом или намеком не упомяну в разговоре с ним о том, что я прочла. Это станет моим знанием. Моим инструментом. И моей ношей.

Поздним вечером, когда древняя башня погрузилась в густую, бархатную тишину, я создала себе рабочее место. Зажгла на столе единственную свечу, чей огонек был не романтичным, а сосредоточенным и строгим. Принесла из кухни чашку дымящегося травяного отвара, чтобы сохранить ясность ума. Это была не праздная читка перед сном. Это была ночная смена. Операция.

Я взяла в руки дневник. Кожаная обложка под пальцами была гладкой и прохладной, как камень. Я сделала глубокий, леденящий легкие вдох, словно ныряя в темную, холодную воду неизведанного озера.

И открыла первую страницу.

Почерк… он был не таким, как сейчас — каллиграфически точный, выверенный, почти безжизненный. Этот был размашистым, живым, полным энергии, летящих петель и смелых росчерков. Сейсмограф молодого, пылкого, ещё не раненого сердца.

Первая запись была датирована днём, который в этом мире назывался «Днём Первой Росы». Строчки, выведенные с нетерпеливым нажимом, врезались мне прямо в сознание.

«Сегодня я встретил её. Она смеялась, и мне показалось, что в мире впервые появилось солнце».