Проект "Женить Дракона". Дедлайн: вчера!

Глава 28

Ночь перед «днём Х» была не просто тихой. Тишина стала материей. Она заполнила комнату, сгустилась в углах, легла на плечи свинцовой тяжестью, давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Сразу после нашего возвращения Каэлан исчез за дверью своей лаборатории. Я не видела его, но чувствовала — о, я чувствовала его так, словно он стоял рядом. Сами камни древней башни гудели от его присутствия, вибрировали тугой, сжатой до предела пружиной концентрированной воли. Он готовился. А я, метаясь по своей спальне, как зверь в клетке, не знала, к чему. К битве с сотней разъяренных крестьян? К божественному суду над их душами? Или к молчаливому, исполненному достоинства прощанию?

Сон не шёл. Мой разум, разум кризис-менеджера, превратился в поле боя.

В одном углу, под безжалостным светом логики, мой мозг-аналитик разворачивал на ментальной доске пугающе детальные сценарии. Сценарий А: Паническое бегство. Раскрытие. Мгновенный шок. Коллективный вопль ужаса. Люди, топча друг друга, в первобытном страхе разбегаются. Деревня пустеет. Неделя нашей работы обращается в прах. Шанс на успех: 12 %. Сценарий Б: Бунт с вилами и факелами. Раскрытие. Шок сменяется яростью. «Нас обманули!», «Чудовище притворялось человеком!». Их благодарность, словно прокисшее вино, превращается в уксус ненависти. К вечеру у подножия башни собирается толпа. Не с прошениями, а с горящими факелами и наточенными косами. Осада. Кровь. Поражение. Шанс на успех: критически близкий к нулю.

Но в другом углу, в тени, где логика бессильна, билось моё сердце. Оно не оперировало цифрами. Оно оперировало образами, врезавшимися в память. Скрипучий, почтительный поклон старика, которому вернули достоинство. Тёплый, пахнущий яблоками и корицей пирог вдовы Миры — не подношение господину, а дар другу. И самое главное — свет, медленно загоравшийся в потухших глазах людей, когда они понимали, что получают не просто приказ сверху, а справедливость. Это иррациональное, нелогичное, упрямое чувство шептало мне, пробиваясь сквозь грохот аналитических выкладок: «Шанс есть. Призрачный. Тонкий, как паутина на ветру. Но он есть».

Утро встретило меня бледным, акварельным светом. Я надела то же простое серое платье, в котором ходила в город всю эту бесконечную неделю. Оно стало моей униформой, моей единственной бронёй и моим единственным оружием. Символ того, что я — все та же «мадемуазель Валерия», живой мост между ним и ими. Когда я спустилась по винтовой лестнице, Каэлан уже ждал внизу, в гулком главном зале.

На нём не было ни доспехов, ни магических мантий. Простая черная рубашка, которую я видела на нем десятки раз в пыли конторы. Но он изменился. Исчезла сутулость господина Кальдера, вечная тень усталости на лице. Он стоял идеально прямо, расправив широкие плечи, и вся его фигура излучала такую спокойную, несокрушимую мощь, что на мгновение мне показалось, будто я вижу короля перед решающей битвой.

— Вы готовы, Лера? — его голос был ровным, без единой нотки сомнения.

— Нет, — выдохнула я, и это была самая честная вещь, которую я произносила за всю свою жизнь. — Я в абсолютном ужасе.

Он усмехнулся. Не кривой ухмылкой Кальдера, а своей настоящей, лёгкой и обезоруживающей усмешкой, от которой у меня всегда замирало сердце.

— Хорошо. Значит, вы понимаете всю серьёзность момента. Идёмте.

Он не предлагал мне выбор. Он просто развернулся и пошел к массивным дубовым дверям. И я, сделав один судорожный, глубокий вдох, наполнивший легкие холодным утренним воздухом, последовала за ним.

Мы не пошли окольными тропами. Мы ступили на главную дорогу, широкую и заросшую, спускавшуюся от башни прямо к деревне. Ту самую, по которой никто не решался ходить уже сто лет. Мы шли, разрезая плечами клочья утреннего тумана, и под нашими ногами протестующе хрустели камни, забывшие звук человеческих шагов. Воздух был неподвижен, и единственными звуками в мире были наши шаги и наше сдвоенное дыхание, вырывавшееся белыми облачками. Это была процессия. Похоронная или триумфальная — решалось прямо сейчас.

Люди заметили нас еще на полпути. Новость о двух фигурах, спускающихся по проклятой дороге, разнеслась быстрее лесного пожара. Все замерло. Ритмичный стук молота в кузнице Йоргена споткнулся и затих. Оборвалось на полуслове пение женщин у колодца. Детский смех, катившийся по улице, захлебнулся. Люди начали выходить из домов, появляться на порогах мастерских. Они не бежали к нам. Они застывали, провожая нас взглядами, полными недоумения и затаённого страха. Они видели меня, знакомую им «мадемуазель Валерию». И видели высокого, темноволосого незнакомца рядом, чья властная стать не имела ничего общего с образом сгорбленного писца. Некоторые, самые зоркие, узнавали в нем того, кто испепелял бумаги глашатая и держал в страхе округу, но их разум отказывался соединять точки.

Мы дошли до деревенской площади и остановились в самом её центре. То же место, где совсем недавно шумел фестиваль. Но сейчас здесь царила не праздничная, а звенящая, натянутая до предела тишина. Вокруг нас, держась на почтительном расстоянии, собралась вся деревня. Это было кольцо из сотен глаз, сотен затаенных дыханий. Они смотрели на Каэлана, но еще больше — на меня, пытаясь разгадать мою роль в этом молчаливом спектакле. Предательница? Вестница? Жертва?

Вперед, нарушая оцепенение, выступил староста Гереон. Его лицо было бледным и встревоженным.

— Мадемуазель Валерия? — его голос прозвучал неуверенно. — Что происходит? А где… где господин Кальдер?

Я медленно повернула голову к Каэлану. Это был его выход. Его сцена. Его мир.

Он сделал один шаг вперед.

— Я здесь, Гереон, — сказал он.

И площадь вздрогнула. Это был не глухой, ворчливый голос писца. Это был его настоящий голос — глубокий, бархатный, с едва уловимыми металлическими нотками, голос власти, привыкший повелевать. Он не был громким, но обладал такой резонирующей силой, что, казалось, крошечные стёкла в окнах окрестных домов отозвались на него тихим, дребезжащим звоном.

Гереон моргнул, в его глазах плескалось полное замешательство.

— Простите, господин, я вас не…

Каэлан поднял руку, и староста замолчал на полуслове.

— Вы просили господина Кальдера остаться. Вы благодарили его за справедливость. Но вы благодарили не человека. Вы благодарили меня.

И в этот момент он позволил им увидеть. Не разрушительную мощь, не ярость. Лишь намёк. Истину.

Это было похоже на замедленную съемку. Воздух вокруг него не просто замерцал. Он сгустился, стал видимым, вязким, как раскалённое стекло, искажая контуры домов за его спиной. Его глаза, на одну бесконечную секунду, перестали быть человеческими — они вспыхнули, зажглись изнутри расплавленным, нестерпимым золотом. Тень у его ног дернулась, обретая собственную жизнь. Она вытянулась и на одно биение сердца расправилась за его спиной призрачным силуэтом огромных, перепончатых крыльев, прежде чем снова схлопнуться в обычное тёмное пятно на брусчатке.

Волна ужаса, осязаемая, как ледяной ветер, прокатилась по площади. Это был не вздох. Это был единый, сдавленный хрип сотен глоток. Женщины ахнули, инстинктивно прижимая к себе детей, закрывая им глаза. Мужчины, как один, попятились, их руки сами собой метнулись к рукоятям ножей на поясах. В первых рядах я увидела лицо кузнеца Йоргена. Он стал белее мела. В его глазах отразился не просто страх — в них отразился флешбэк. Я видела, как он снова переживает тот момент в таверне: запах пролитого эля, беспомощность, парализующая сила, пригвоздившая его к месту. Он узнал эту силу. Он узнал эти глаза.

— Дракон… — прошелестел по толпе жуткий шёпот.

И страх сорвался с цепи. Липкий, первобытный, генетический ужас, впитанный с молоком матери, захлестнул площадь. Вся наша неделя. Вся благодарность. Вся хрупкая надежда — все это сейчас осыпалось в прах, сметённое ураганом векового страха.

Я стояла рядом с ним, якорь в центре бури. Моё сердце колотилось так оглушительно, что, казалось, его стук перекрывает испуганный шёпот толпы. Я чувствовала их взгляды — сотни пар глаз, полных страха, направленных на меня. Я стояла рядом с монстром. Значит, я — его сообщница. Значит, я тоже монстр. Но я не сдвинулась с места. Я вцепилась взглядом в знакомые лица: Гереон, вдова Мира, заплаканная Тилли, Йорген… Я не молила. Я приказывала им взглядом, вкладывая в него всю свою волю, пытаясь перекричать рёв их внутреннего ужаса: «Вспомните! Не сказки! Не легенды! Вспомните то, что видели своими глазами! Вспомните справедливость!»

— Да, — спокойно произнес Каэлан, и его голос, как удар гонга, вернул ему их внимание. — Я дракон.

Он сделал паузу, позволяя этим словам впиться в их сознание. Его взгляд медленно скользнул по толпе, находя конкретные лица.

— Я тот, кто оберегал эти земли от самоуправства высшей знати, от засухи, от наводнений. И я тот, кого вы боитесь. — Его глаза встретились со взглядом Йоргена. — Но я же и тот, кто починил ваш мост. — Взгляд нашёл семью, чьи дети теперь могли безопасно перейти реку. — Тот, кто открыл свои земли для ваших детей. И тот, — его голос стал тише, но весомее, — кто сидел в вашей душной конторе и разбирал ваши лживые жалобы и мелкие обиды. — Он посмотрел прямо на Гереона.

Он обвел толпу тяжёлым, пронзительным взглядом.

— Вы просили господина Кальдера стать вашим судьёй. Но он — всего лишь маска. Иллюзия, за которую вы цеплялись. Я — реальность. И сегодня я задаю вам тот же вопрос, что задавал под этой личиной. Вы хотите справедливости? Вы хотите порядка?

Он сделал еще одну убийственную паузу.

— Или вы хотите и дальше жить в своем страхе, обвиняя во всем тень на горе?

Наступила абсолютная, мёртвая тишина. Даже ветер боялся пронестись над площадью. Сотни людей стояли, парализованные. Их мир треснул и перевернулся. Монстр оказался судьёй. Судья оказался монстром. Я видела, как они смотрят друг на друга, ища ответа, поддержки, подсказки. В их глазах шла битва двух образов: чудовище из древних кошмаров против угрюмого, но справедливого писца, которого они знали. Что перевесит? Вековой ужас или неделя благодарности?

Каэлан ждал. Не давил. Не требовал. Он дал им время на этот самый страшный в их жизни выбор.

И тогда это произошло.

Из толпы донесся шорох. Люди расступились, как воды перед Моисеем, образуя живой коридор. По этому коридору, медленно, шаркающей походкой, шла вдова Мира. Маленькая, сгорбленная старуха в чёрном платке. Она шла против всеобщего течения страха, крошечный ледокол, ломающий вековые льды. Она дошла до края очерченного ужасом круга, остановилась в нескольких шагах от Каэлана, который возвышался над ней несокрушимой скалой.

И, к полному, громогласному изумлению всей деревни, она низко, как только позволяла её старая спина, поклонилась.

В оглушительной тишине её скрипучий, старческий голос прозвучал как удар колокола, возвещающий новую эру.

— Мне всё равно, дракон вы или нет, милорд, — просто сказала она, глядя ему куда-то в район пояса. — Мне важно, что мой сосед вернул мне мою землю. И вчера он, как вы и велели, принёс мне вязанку дров. Впервые за пять лет. Я… благодарю вас.

Она сделала это. Она сделала первый шаг. Она выбрала не страх, а вязанку дров. Не легенду, а реальность. Не ужас, а благодарность.

И это изменило всё.