Проект "Женить Дракона". Дедлайн: вчера!

Глава 26

Инцидент в таверне стал не просто катализатором. Он стал точкой бифуркации, после которой система под названием «город» уже не могла вернуться в исходное состояние. Если починка моста и «день открытых дверей» были контролируемыми инъекциями позитивных изменений, то публичная порка Йоргена стала хирургическим вмешательством без анестезии. Репутация господина Кальдера претерпела квантовый скачок за один обед.

Из «странного столичного умника» он превратился в «справедливого, но сурового господина, который видит все насквозь». Люди начали его бояться, но это был совершенно иной страх. Не иррациональный ужас перед неведомым чудовищем из башни, а конкретный, почтительный трепет перед властью. Властью не физической, но интеллектуальной и, что самое пугающее, моральной. Он стал для них чем-то вроде выездного судьи или инквизитора, только его пыточным инструментом была их собственная неаккуратная бухгалтерия, а кострами — взгляды соседей.

На следующий день работа в конторе старосты изменилась до неузнаваемости. Люди больше не вламывались с наглыми требованиями, не врали, глядя в глаза. Они входили робко, говорили тихо и, о чудо, говорили правду. Казалось, одно присутствие Кальдера в деревне, даже когда он просто молча сидел за своим столом, генерировало вокруг себя поле абсолютной честности.

— Уровень бытового мошенничества снизился на 40 % за два дня, — констатировала я вечером, когда мы шли обратно к башне. Мой внутренний аналитик не мог удержаться. — Это поразительный показатель эффективности. Никакие административные реформы или угрозы штрафами не дали бы такого краткосрочного результата.

— Люди — простые существа, Лера, — ровным голосом ответил Кальдер, шагая рядом. Сумерки сгущались, и его иллюзорное, ничем не примечательное лицо казалось высеченным из серого камня, лишенным эмоций. — Они боятся не столько наказания, сколько разоблачения. Позора перед теми, с кем им жить бок о бок. Я просто дал им понять, что их маленькие секреты больше не секреты.

— Вы не просто дали понять. Вы устроили показательную казнь репутации Йоргена.

— Я восстановил справедливость, — поправил он, даже не повернув головы. — Вдова Мира сегодня принесла старосте сливовый пирог. Сказала, впервые за много лет спала спокойно, не боясь, что её выселят. Это положительный KPI, не так ли?

Я не нашлась что ответить. Дьявол, он был прав. Его методы были жестокими, но результаты — безупречно справедливыми. Он был как хирург, который делает болезненный, но точный разрез, чтобы удалить гноящуюся опухоль.

Но была и обратная, совершенно непредвиденная сторона этого успеха. Если мужчины начали его уважать и бояться, то женщины… женщины начали проявлять к нему интерес совершенно иного рода.

Это превратилось в раздражающий, комичный монтаж, разворачивающийся прямо на моих глазах. Я бесстрастно фиксировала в своём мысленном журнале: «Операция 'Молочный кувшин'. Цель: установление неформального контакта под предлогом заботы. Исполнитель: жена пекаря. Результат: нулевая реакция, объект даже не повернул головы. Провалено».

На следующий день: «Операция 'Упавший платок'. Цель: провокация на галантный жест. Исполнитель: дочь мельника. Результат: объект перешагнул через платок, не заметив. Провалено».

Затем последовала «Операция 'Заблудившаяся корзинка'». Молодая девица «случайно» уронила плетенку с яблоками прямо ему под ноги и, ахнув, попросила «такого сильного господина» помочь ей, ведь у неё так закружилась голова. Кальдер, не меняя выражения лица, просто сказал старосте: «Гереон, у девушки, кажется, солнечный удар. Проводите её в тень». Староста, кряхтя, помог, а Кальдер вернулся к бумагам. Это было похоже на бета-тестирование, где десятки пользователей безуспешно пытались взломать его идеальный файрвол.

Я наблюдала за этим с растущим раздражением, которое тщетно пыталась замаскировать под профессиональный анализ.

— Отмечается повышенный интерес к «объекту» со стороны женской части целевой аудитории, — процедила я сквозь зубы, когда очередная молодая вдовушка принесла в контору свежеиспеченный хлеб и, передавая его старосте, стрельнула в Кальдера глазами так, что чуть не вызвала сквозняк. — Это может создать дополнительные риски.

— Какие же? — спросил он, даже не взглянув на вдовушку и продолжая выводить идеальные, каллиграфические строки в реестре расходов.

— Риски… эмоциональных осложнений. Слухов. Это может повредить деловой репутации «господина Кальдера».

— Или укрепить её, — невозмутимо заметил он, переворачивая страницу. — Образ холостого, но востребованного и неприступного специалиста — вполне рабочая модель. Увеличивает нематериальную ценность актива.

Моё раздражение достигло точки кипения. Он что, издевается? Или ему и правда настолько всё равно?

Апогеем, кульминацией этого бабьего бунта стала Эльза, деревенская прачка. Молодая, с фигурой песочных часов, копной рыжих волос и репутацией женщины, которая добивалась любого мужчину, на которого положила глаз. Она вошла в контору под предлогом заверения бумаги на наследство от покойной тетки.

Вошла она не как просительница, а как королева, вступающая в свои владения. На ней было её лучшее платье василькового цвета, и от нее пахло лавандой и абсолютной уверенностью в себе. Она окинула контору ленивым взглядом, задержав на мне ровно столько времени, чтобы я поняла, что для неё я — предмет мебели, причём не самый интересный. Затем она проворковала что-то старосте и развернулась к главному призу.

— Господин Кальдер, — произнесла она томным, грудным голосом, наклоняясь над его столом. Вырез её платья стал опасно, вызывающе глубоким. — Я так много слышала о вашем уме. Может, вы и мне что-нибудь посоветуете? У меня сердце… совсем не на месте.

Наступила тишина. Даже староста перестал дышать. Каэлан медленно, мучительно медленно поднял на неё взгляд. Он не смотрел на вырез. Он смотрел ей в глаза, и его взгляд был холоден, как зимняя река.

— Сердце — не моя специализация, сударыня. Я занимаюсь документами. — Он взял со стола её бумагу двумя пальцами, словно брезгуя. — Ваша бумага составлена неверно. Здесь не хватает подписи двух свидетелей. — Затем он взял перо, с преувеличенной, почти оскорбительной аккуратностью обмакнул его в чернильницу и сделал крошечную пометку на полях своего реестра. Этот жест длился вечность и кричал громче любых слов: «Эта клякса для меня в тысячу раз интереснее, чем вы». — Придёте завтра. С подписями.

Он не уткнулся обратно в реестр. Он просто продолжил свою работу, полностью вычеркнув её из своего мира.

Эльза была не просто ошеломлена. Она была уничтожена. Ей еще никто и никогда не отказывал в такой холодной, откровенной, уничижительной манере. Краска залила её щеки, шею, дошла до самого выреза. Она выпрямилась, как от пощечины, и, метнув в мою сторону взгляд, полный яда — словно это я была виновата в её фиаско, — вылетела из конторы.

Внутри меня что-то не просто хихикнуло. Оно залилось злорадным, триумфальным хохотом. Я немедленно подавила его и сделала мысленную пометку: «Зафиксирован акт эффективного пресечения нежелательного сближения повышенной агрессивности. Метод: прямолинейный отказ с демонстративным смещением фокуса на рабочий процесс. Эффективность: 100 %. Побочные эффекты: повышение моего личного уровня удовлетворенности проектом. Причина данного побочного эффекта требует дополнительного анализа».

Вечером, когда мы вернулись в тишину башни, напряжение между нами стало почти осязаемым. Я наблюдала, как он стоит у окна. Лёгкое мерцание, словно рябь на воде, пробежало по его фигуре, и иллюзия спала. Усталый клерк с залысиной исчез. На его месте стоял Каэлан — высокий, могущественный, с глазами расплавленного золота. Сама атмосфера в комнате изменилась, воздух стал плотнее, наэлектризованнее.

Мы ужинали в молчании, нарушаемом лишь тихим звоном приборов о фарфор. Он держал бокал с вином, и его длинные пальцы медленно поворачивали ножку. Он смотрел не на меня, а на игру света в рубиновой жидкости, но я чувствовала его внимание каждой клеткой кожи. Наконец, я не выдержала.

— Вы были с ней слишком резки, — сказала я, и мой голос прозвучал неуверенно.

— Я был с ней честен, — ответил Каэлан, наконец поднимая на меня взгляд поверх бокала. Его золотые глаза сверкнули. — Её интересовал не совет. Её интересовал вызов. Она коллекционирует мужские сердца, как другие — бабочек. Я не собирался становиться очередным экспонатом в её коллекции. Я видел таких, как она, сотни раз.

— Но это часть работы! «Гуманизация образа», «налаживание контактов с местным населением»! Вы должны быть… дружелюбнее. — Я отчаянно цеплялась за термины из нашего плана.

Он приподнял бровь. Легкая, опасная усмешка тронула уголки его губ.

— Вы хотите, чтобы я флиртовал с местными дамами ради нашего проекта? Интересный поворот стратегии, Лера. Не ожидал от вас такого. — Он сделал паузу, и следующее слово ударило, как выстрел. — Вы ревнуете?

Я поперхнулась водой. ERROR 404: TERM NOT FOUND. Что? Ревную? Это слово отсутствовало в моём проектном глоссарии. Оно не поддавалось классификации, не вписывалось ни в одну из таблиц. В моей идеально отлаженной системе произошла утечка неклассифицированных, хаотичных эмоций. Тревога! Нарушение протокола! Мой мозг лихорадочно искал стандартную процедуру ответа, но находил только пустые файлы с пометкой «КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ».

— Что? Нет! — выдохнула я, чувствуя, как пылают щеки. — Я говорю исключительно с точки зрения эффективности проекта! Ваше поведение может быть неверно истолковано!

— А как его истолковали вы? — спросил он тихо. И в его голосе больше не было усмешки. Только спокойный, пристальный интерес. Его золотые глаза, казалось, заглядывали мне прямо в душу, обходя все мои файрволы и системы защиты.

Я замолчала, судорожно пытаясь собрать мысли. Как я его истолковала? Я видела мужчину, который холодно и безразлично отверг красивую, уверенную в себе женщину. И мне… мне это доставило дикое, первобытное удовольствие. И от этого осознания стало страшно.

— Я… я истолковала это как нежелание идти на контакт, что противоречит текущей фазе проекта по интеграции, — нашлась я, пряча глаза и впиваясь взглядом в узор на своей тарелке. Это была самая жалкая ложь в моей жизни.

Он тихо усмехнулся. Но в этой усмешке не было издевки. Было понимание. Почти нежность.

— Вы очень плохая лгунья, Лера. Вы истолковали это именно так, как было на самом деле. Мне не интересна она. И любая другая.

Он сделал паузу. Она не была неловкой. Она была оглушающей. Тишина в комнате загустела, превратилась в вязкую субстанцию, в которой тонул звон приборов, треск огня в камине, все звуки мира. Я слышала только стук собственного сердца, отбивающего панический ритм. Я не смела поднять взгляд, боясь утонуть в его глазах.

— Потому что всё моё внимание, — продолжил он медленно, и каждое слово ложилось на эту тишину, как тяжелый камень, — сейчас сосредоточено на другом, куда более сложном и непредсказуемом «объекте исследования».

Он смотрел прямо на меня. И я, наконец, заставив себя поднять голову, встретилась с ним взглядом. И я знала. Я знала, что он говорит не о проекте. Он говорил обо мне.

В этот момент я поняла всё. Я пришла сюда с планом. Я была субъектом, менеджером, кукловодом. Он был объектом, ресурсом, исполнителем. И в один миг он перевернул шахматную доску. Теперь объектом исследования была я. Все мои отчеты, анализы, вся моя профессиональная отстраненность были лишь данными, которые он собирал. Обо мне.

Он только что объявил о начале своей собственной «фазы 3.2: Точечное взаимодействие».

И я понятия не имела, какими будут следующие шаги.

И это пугало и пьянило одновременно.