Психо-Стая

Глава 15

ТЭЙН

Мягкое покачивание поезда никак не помогает развязать узел тревоги, стянутый в животе. Я заставляю себя дышать медленно и ровно, в сотый раз осматривая роскошный вагон. Пальцы подрагивают — так и тянутся к оружию, которого при себе нет. Вокруг нас — изысканность и комфорт, но я вижу лишь потенциальные угрозы.

Аромат Айви тянется сквозь воздух — жимолость и мед, вперемешку с тревогой.

Меня почти тянет к ней, как магнитом — накрыть руками, прижать к себе, спрятать от любой опасности, что ждёт впереди.

Каждый инстинкт орёт, что мы идём прямо в ловушку.

Сурхиира.

Название гулко отдаётся в голове, будто похоронный звон. Всё, что я знаю об этой изоляционистской стране, никак не состыкуется с тем, что происходит сейчас. Они не пускают чужаков.

Тем более не приглашают их на безупречно белые поезда с улыбающимися сопровождающими и бесконечными подносами с едой.

Это не складывается.

Ничего не складывается.

Взгляд сам собой возвращается к Чуме, который сидит, словно статуя, у окна, и не отрывает глаз от снежного пейзажа. Его слова о «связях» вновь и вновь всплывают в памяти, и с каждым повтором беспокойство лишь растёт. Какие такие связи могут дать пропуск в страну, где нарушителей сносят с дистанции?

Я пытаюсь найти логическое объяснение.

Фантазирую, выстраиваю версии.

Может, Чума когда-то спас кому-то жизнь, ещё до службы — тому, кто до сих пор ему обязан. Может быть, кому-то влиятельному. Может, даже сурхиирцу.

Эта мысль кажется утешительной — но в животе лишь сильнее стягивает.

Если бы всё было настолько просто — почему тайны? Почему уклончивость? Он бы сказал нам, если бы так и было.

Сказал бы… верно?

Я почти уверен, что Айви он бы точно сказал. Они выстроили между собой связь — хрупкую, шаткую, но всё же связь. Он бы не стал держать её в неведении. Она не выглядит напуганной сильнее обычного — но я вижу по тому, как она вздрагивает на каждый звук и быстро оглядывается, что внутри она напряжена.

Он бы сказал ей.

Если бы всё было так просто.

Значит, он что-то скрывает.

Я провожу рукой по волосам, раздражённо, будто пытаясь вырвать ответ вместе с прядями, вспоминая хоть что-то существенное о прошлом Чумы. Но чем сильнее пытаюсь собрать факты — тем больше они рассыпаются, словно дым.

Как возможно, что после стольких лет бок о бок, после крови и огня, я знаю о нём почти ничего?

Снова смотрю на него. Он всё так же неподвижен, подбородок напряжён, пальцы отбивают нервный ритм на бедре.

Тик. Тик. Тик.

Нервный тик. Вот это любопытно.

Обычно он — сама холодная точность. Отстранённость.

Но сейчас — нет.

Сейчас он выглядит… будто его преследуют.

Я возвращаюсь мыслями к тому дню, когда Чума впервые стал частью нашего подразделения. Воспоминание — мутное, обрывочное. Помню, как он ловко зашивал раны, удерживая жизнь там, где все уже махнули рукой.

А до того что было? Откуда он?

Пусто. Чёртовая пустота.

Я сжимаю зубы — злость поднимается горячей волной.

Какой же я лидер, если не знаю даже самых простых вещей о своём человеке?

У всех есть тайны. Такова служба. Но это… это другое.

Где он учился? Почему ушёл из медицины в чёрные операции?

Я пытаюсь собрать по кусочкам то, что знаю — но выходит, будто собираю лицо по общей форме, не имея черт.

Будто он чужой, которого я просто давно знаю по имени.

Я смотрю на остальных — интересно, приходит ли им в голову то же самое. Лоб Виски нахмурен — его обычная расслабленность сменилась раздражённым подозрением. Призрак… как всегда непроницаем, но его мышцы напряжены, а в глазах темнеет настороженность, даже когда голова опущена. Все напряжены.

И в этом моя вина.

Я должен был заметить раньше. Должен был давить, спрашивать, копать. Но я расслабился. Позволил себе поверить, что общие раны, общее братство — достаточно.

Глупец.

Чёртов глупец.

Всплывает воспоминание — смазанное, будто выцветшее краской. Годы назад, после особенно кровавой операции. Мы были пьяны дешёвой водкой и победой, растянувшись вокруг костра в каком-то забытом богом лесу. Чума тогда молчал больше обычного, глядя в огонь глазами, в которых жили призраки.

Тогда Виски спросил его прямо, без прелюдий:

— Откуда ты, Док? Чего тебя занесло в это дерьмо?

Чума смотрел на него долго, бледно-голубые глаза были нечитаемы в пляске огня. А потом он улыбнулся. Не своей обычной холодной усмешкой — чем-то более печальным. Более настоящим.

— Иногда, — сказал он тихо, — единственный способ искупить свои грехи — это совершить грехи куда более тяжкие.

Виски тогда разразился хохотом и ляпнул что-то похабное — уже не помню, что именно, — и это спровоцировало очередную драку. Я тогда отмахнулся, был слишком пьян, чтобы заметить вес его слов.

А теперь…

Теперь я думаю — какие грехи он пытался искупить. И какие, возможно, совершил с тех пор.

Поезд слегка вздрагивает, дребезжит тонкий фарфор на столах. Айви вздрагивает на звук и жмётся ближе к Призраку. Я едва удерживаю себя, чтобы не подойти к ней. Приходится давить вспышку ревности.

Есть заботы и покрупнее.

Ведь мы мчимся к потенциально враждебной стране — имея на руках лишь слово Чумы и пропасть тайн.

С каждым заснеженным пиком, остающимся позади, по мере того как мы спускаемся в более ровные земли Внешних Пределов, не отпускает чувство, что мы несёмся к чему-то куда опаснее той бури, что оставили позади.

Я заставляю себя дышать ровно, подавляя желание пройтись взад-вперёд по нашему роскошному… заключению.

Потому что, что это ещё, если не это?

Позолоченная клетка, влекущая нас всё дальше на чужбину с каждым оборотом колёс.

Я должен был давить на Чуму раньше. Должен был требовать ответы в тот же миг, как он вернулся с переговоров. Но тогда мной двигало другое — облегчение. Способ выбраться из той проклятой бури, способ согреть замерзающую до боли в костях Айви — этот факт застилил мне взгляд.

Я позволил себе поверить, что можно положиться на братство. Сразу после того, как один из этих ублюдков нас предал. И он сейчас — в этом поезде вместе с нами.

Какого хрена я вообще думаю?

Будто почувствовав, что я снова о нём думаю, Чума поднимается и бесшумно выходит из вагона. Он, пожалуй, единственный — кроме Призрака, — кто не стал бы бурчать «надо отлить», так что само по себе это ещё не повод для подозрений.

Но времена сейчас далеко не обычные. И он ведёт себя подозрительно, чертовски подозрительно.

Голубой взгляд Призрака встречается с моим — молчаливое понимание, и я лишь киваю. Он встаёт и выходит вслед, чтобы проследить.

Я снова смотрю на Айви. Она осторожно пробует звёздчатый фиолетовый фрукт. Закипающий под кожей инстинкт защиты грозит прорваться. Я хочу развернуть этот чёртов состав и увезти её как можно дальше отсюда.

Но не могу.

Мы уже на этом пути.

И всё, что произойдёт дальше — моя грёбаная вина.

Я так увязаю в своих мыслях, что не сразу замечаю её взгляд. Когда осознаю — моргаю, удивлённый, видя, как Айви изучает меня с тревогой в зелёных глазах.

— Ты в порядке? — спрашивает она тихо.

Мягкость её голоса застигает меня врасплох. Я не привык, чтобы обо мне беспокоились. Тем более наша омега. Первая реакция — отмахнуться, удержать железную маску, отточенную годами. Но что-то в её лице заставляет слова застрять в горле.

— Всё нормально, — выдыхаю наконец, и вкус лжи горчит на языке.

Айви хмурится — очевидно, не верит. Без слов поднимается, собирая огромный халат как плащ, и подходит, садясь рядом. Достаточно близко, чтобы я чувствовал её тепло.

— Но выглядишь ты не очень нормально, — произносит она так тихо, что слышу только я.

Я открываю рот, готовясь снова уйти от ответа, но в её взгляде — искреннее беспокойство.

Когда в последний раз кто-то спрашивал, как я? Когда в последний раз я позволил себе ответить честно?

— Я… — начинаю и спотыкаюсь.

Как словами объяснить шторм сомнений и страха, рвущий грудь? Как признать, что чувствую, будто подвожу их всех?

Подвожу её.

Айви ждёт — молча, терпеливо, её присутствие будто якорь в буре. Она не давит, не требует — просто сидит рядом. И я вдруг понимаю — именно этого мне и не хватало.

Наконец я тяжело выдыхаю:

— Я… беспокоюсь, — признаю хрипло, понижая голос, хоть уверен — остальные слышат каждое слово. — Обо всём этом. Куда мы едем. Во что мы ввязываемся.

Она кивает, и в глазах появляется понимание.

— Ты чувствуешь ответственность, — говорит она. Не спрашивает — утверждает.

— Я и должен быть ответственен, — рычу сквозь зубы, злость прорезает голос. — Я должен быть лидером. Должен держать всех в безопасности. А теперь мы едем чёрт знает куда, потому что я не задал лишних вопросов. Потому что не надавил как надо.

Маленькая ладонь Айви ложится мне на руку. Вспышка тока под кожей — будто кто-то прикоснулся к оголённому нерву.

— Ты не можешь контролировать всё, — говорит она мягко. — Иногда нужно отпускать и верить тем, кто рядом. Даже когда страшно.

Я фыркаю, не в силах скрыть горечь в голосе:

— Да, вот только посмотри, куда нас это привело. Один из наших нас предал. Другой скрывает тайны, которые могут нас всех убить. А я… — слова застревают в горле, будто ком.

Айви наклоняет голову, её голос мягок, но настойчив:

— И ты что?

Я заставляю себя выдохнуть, но признание режет изнутри, будто рваная рана.

— И я не знаю, хватит ли у меня сил защитить вас всех, — шепчу, почти беззвучно. — Кого угодно из вас. Что, если я облажаюсь? Что, если я не смогу…

Пальцы Айви сжимают мою руку, обрывая этот самопожирающий водоворот.

— Эй, — говорит она твёрдо, дожидаясь, пока я встречу её взгляд. — Ты никого не подвёл. Ты вытащил нас из того объекта. Ты не дал нам сдохнуть в шторме. И сейчас ты делаешь всё, что можешь, чтобы нас защитить, даже когда сам не уверен, куда мы идём.

Её слова пробивают брешь в тех стенах, что я годами возводил вокруг себя.

Я хочу ей верить.

Хочу увидеть себя её глазами.

Но груз ответственности давит так, что трудно дышать.

— Почему ты так веришь в меня? — спрашиваю я, ненавидя ту уязвимость, что слышу в собственном голосе. — После всего, что случилось?

Её губы трогает едва заметная улыбка:

— Потому что я видела твою силу. — Голос у неё тихий, уверенный. — И не только силу в мышцах, но ту, что нужна, чтобы вести за собой. Делать трудные выборы. Продолжать идти, даже когда всё кажется обречённым.

Я качаю головой — её слова никак не укладываются с тем сомнением, что выгрызает меня изнутри.

— Ты не понимаешь. Я должен был это предвидеть. Должен был знать, что Чума что-то скрывает. Хороший лидер бы…

— Хороший лидер доверяет своей стае, — мягко перебивает Айви. — И учится на своих ошибках. Ты не идеален, Тэйн. Никто из нас не идеален. Но это не значит, что ты плохой лидер.

Её слова ложатся на меня, как мазь, приглушая острые края тревоги.

Я хочу верить.

Хочу увидеть в себе то, что видит она. Но годы привычки — давить эмоции, быть несокрушимым, держать удар один — делают это чертовски сложным.

— Я не знаю, как… — глотаю воздух, едва слышно. — Как вести нас через… всё это.

Айви подвигается ближе, её бедро касается моего. По телу разливается тепло, возвращая меня в настоящий момент.

— Ты не обязан делать это один, — шепчет она. — В этом смысл стаи, верно? Мы поддерживаем друг друга. Идём через дерьмо вместе.

Я только смотрю на неё.

Она улыбается чуть шире:

— Думаю, именно поэтому я терплю всех вас. В стае есть свои плюсы.

Я выдыхаю — дыхание дрожит, её слова бьют сильнее, чем я ожидал.

Как долго я тащил этот груз в одиночку? Как долго убеждал себя, что уязвимость — это слабость?

— Я не привык… к такому, — я делаю жест рукой между нами. — Разговаривать о… чувствах. Сомнениях. Мне всегда вбивали: лидер должен быть сильным. Несокрушимым. Смелым.

Рука Айви находит мою, её маленькие пальцы переплетаются с моими. Простой жест — а внутри меня всё кричит и плавится.

— Храбрость есть только там, где есть страх, — улыбается она. — Иначе это просто безрассудство.

Я смотрю на наши сцепленные руки, будто вижу их впервые.

Как может такое маленькое прикосновение удерживать меня крепче, чем любые доспехи? Сколько лет я был один даже среди тех, кого называл братством?

Мы сидим молча, в тишине, где слышно лишь лёгкое шипение и рокот поезда — и далёкое ворчание Виски с Валеком о том, как называются фаршированные виноградные листья.

И впервые с тех пор, как мы ступили на этот позолоченный поезд, я чувствую себя… чуть менее обречённым.

Чуть. Но я готов принять и это.

— Спасибо, — произношу наконец, голос хрипит. — Что выслушала.

Айви поднимается чуть выше и касается моих губ поцелуем — таким мягким, будто пытается стереть раны.

— Всё будет хорошо, — шепчет она. — Мы всегда выкручивались. И выкрутимся ещё раз.

И как бы глупо это ни звучало…Я верю ей.