Психо-Стая

Глава 24

АЙВИ

Мои босые ноги бесшумно ступают по мягкому ковру, пока мы возвращаемся в гостевое крыло; Виски и Чума следуют за мной где-то позади. Воздух здесь кажется другим, не таким, как в покоях Чумы. Как-то легче, он меньше пропитан призраками и воспоминаниями.

Но когда мы сворачиваем за угол, я замираю как вкопанная.

Валек стоит под арочным входом в один из залов; нижняя часть его лица обмотана белым шарфом с серебристыми вставками. Геометрические узоры на ткани ловят свет, поблескивая, словно крошечные лезвия.

— Гляньте, кто тут решил поучаствовать в модном показе, — бормочет за моей спиной Виски.

Валек оборачивается на голос Виски, и я успеваю заметить вспышку странной уязвимости в его выражении лица, прежде чем его привычная резкая маска возвращается на место. Шарф сдвигается, когда он ухмыляется — хотя я понимаю это только по тому, как в уголках его глаз собираются морщинки.

— Ревнуешь? — мурлычет он. — Уверен, мы найдем для тебя что-нибудь подходящее, такое же безвкусное. Может, с вышивкой в виде маленьких пушек и флажков.

Я сдерживаю улыбку. Кое-что никогда не меняется.

Но в Валеке определенно что-то не так. Наркотики, должно быть, отпускают, но вместо того, чтобы стать резче и опаснее, он кажется… как-то мягче. Более человечным. Не то чтобы я когда-нибудь призналась ему в этом.

— Тебе идет шарф, — говорю я вместо этого, удивляя саму себя. — Серебро с белым. Выглядит красиво.

Валек замирает, его глаза едва заметно расширяются. На мгновение мне кажется, что я снова вижу ту самую уязвимость. Затем он смеется, но это не его обычный резкий хохот.

Мягкость в смехе Валека застает меня врасплох. Я никогда не слышала, чтобы он звучал так. В груди что-то сжимается — путаная смесь из застарелого гнева и неожиданного сочувствия.

— Ты добра ко мне, — говорит он, и в его глазах мерцает не то веселье, не то боль. С ним всегда трудно понять. — Как… неуютно.

Я подхожу ближе, привлеченная этой непривычной беззащитностью в его голосе.

— Может, ты заслуживаешь капельку доброты. Совсем немного.

Он наклоняет голову, изучая меня своими слишком яркими глазами. Серебро на шарфе ловит свет при каждом его движении, заставляя геометрические узоры танцевать.

— Я заслуживаю многого, маленькая омега. Доброта в этот список не входит.

— Не тебе это решать. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить.

Он запинается. На секунду я снова вижу его настоящую неприкрытую суть, прежде чем привычная маска встает на место.

— Нет, — тихо соглашается он. — Полагаю, что нет.

Я всматриваюсь в серебряные глаза Валека, пытаясь примирить это ранимое существо передо мной с монстром, который похитил меня. Который предал нас всех. Шарф шуршит, когда он переминается с ноги на ногу под моим пристальным взглядом, словно мое внимание заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке.

— Ты выглядишь менее поехавшим, — осторожно замечаю я. — Наркотики выветриваются?

— Должно быть, — добавляет Виски из-за моей спины. — Жаль. Я уже начал привязываться к Валеку с трахнутыми мозгами.

— Привязываться? — эхом откликается Валек, и голос его звучит почти обнадеживающе.

Глаза Виски сужаются.

— Не смотри на меня так.

— Как «так»? — невинно спрашивает Валек.

— Сам знаешь как, — фыркает Виски, разминая плечи до хруста, а затем делает долгий глоток из бокала с игристым вином — одного из тех, что слуги постоянно подставляют на фуршетные столы. Он допивает последние капли. — Как гребаный кот, который хочет, чтобы его погладили.

— Призрак уже погладил, — говорит Валек.

Виски одаряет его долгим, тяжелым взглядом.

— Да уж, не хочу об этом знать, — бормочет он под нос, заглядывая в бокал в поисках остатков.

— Всё было совсем не так, извращенец, — огрызается Валек.

Виски пожимает плечами.

— Кто тебя знает? — Он откусывает огромный кусок масляного круассана. Смотрит на него так, будто тот только что изменил его жизнь, хватает второй и протягивает мне. Я неуверенно беру. — Попробуй, Айви, тут внутри слива или типа того.

— Это ты у нас привык жрать члены на завтрак, а не я, — замечает Валек.

Я чуть не выплевываю круассан, который только что начала жевать.

Чума материализуется словно из ниоткуда.

— Вы, болваны, опять решили устроить драку? — бормочет он, одаривая обоих осуждающим взглядом.

— О нет, — стонет Виски. — Он начал использовать словечки типа «болваны».

— Ты испортишь себе аппетит, — говорит Чума, забирая круассан из рук Виски прежде, чем тот успевает его доесть. — А королевскую семью ничто не бесит так сильно, как альфа, который не может доесть то, что у него в тарелке.

Виски фыркает.

— Этого не случится. Я чертовски голоден.

— И не по член, — добавляет Валек.

Чума резко разворачивается к нему.

— Ты заткнешься наконец, пока я не приказал бросить тебя в яму? — шипит он. — И не смей так выражаться при моей семье, иначе я исполню угрозу.

Валек лишь хохочет, но его обычного безжизненного веселья как не бывало. Я не могу сдержать улыбки, глядя на их почти игривую перепалку. Это такой разительный контраст с тем напряжением, которое всегда тлело под кожей, когда эти альфы взаимодействовали друг с другом.

— Мне тоже Валек с отшибленными мозгами нравился больше, — ворчит Чума, поворачиваясь обратно к Виски. — Он был хоть чуточку менее раздражающим.

Глаза Валека сужаются над краем нового шарфа.

— А мне ты больше нравился, когда был просто самовлюбленным доктором, а не самовлюбленной принцессой.

— По крайней мере, я самовлюблен последовательно, — парирует Чума. — В отличие от некоторых, кого швыряет из крайности в крайность: то маньяк-убийца, то побитый щенок.

— Я предпочитаю термин «исправившийся психопат», — рассуждает Валек, поправляя шарф с преувеличенным достоинством.

— Исправившийся? — фыркает Виски. — Это с каких же, блять, пор?

— У меня было духовное откровение, — просто отвечает Валек.

Я не могу сдержать смешок. Духовное откровение? У него? Самый нигилистичный и кровожадный альфа из всех, кого я встречала, заявляет, что обрел веру?

— Пиздишь как дышишь, — озвучивает мои мысли Виски.

— Богиня говорит с теми, кто нуждается в ней больше всего, — произносит мягкий голос у нас за спинами.

Мы все резко оборачиваемся и видим одну из служанок, стоящую в дверном проеме; её расшитая бисером вуаль едва заметно колышется. Она слегка кланяется.

— Простите, что прерываю, но скоро будет подан ужин. Мы принесли для вас подобающие наряды.

Из ниш, которых я даже не заметила, материализуются другие служанки; их руки заняты стопками белой ткани, которая ловит свет, словно свежевыпавший снег.

— Наконец-то, — бормочет Виски. — Я устал светить сосками.

— Тут мы солидарны, — растягивая слова, произносит Валек. — Хотя уверен, твои любовники с этим не согласны.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, когда Чума снова набрасывается на него:

— Что я только что сказал насчет…

— Насчет того, чтобы вести себя подобающе при твоей семье, да-да, — Валек пренебрежительно машет рукой. — Но их ведь здесь еще нет, верно?

— Уже почти здесь, — рычит Чума, всё еще ершась.

— А служанки — тоже родственницы? — с любопытством спрашивает Валек. — Ваша знать держит всё «в семье» так же плотно, как те ребята с того островка, или нет?

— Нет, — отрезает Чума, на его челюсти так и ходят желваки. — Они не родственницы.

Валек вскидывает ладони в примирительном жесте.

— Я не осуждаю. Мой собственный генофонд определенно оставляет желать лучшего.

Виски шумно выпускает воздух через нос.

— Бро, в тебе вообще всё оставляет желать лучшего.

— Не всё, — вставляю я.

Валек смотрит на меня так, будто я для него — всё мироздание.

— Не привыкай, — бормочу я так, чтобы слышал только он.

Служанки осторожно раскладывают одежду на скамьях неподалеку. Для альф приготовлены свежие белые рубашки с золотым шитьем. Но моё внимание приковывает наряд, явно предназначенный для меня.

Он… прекрасен. Ткань кажется невероятно нежной, словно сотканной из лунного света. Золотая вышивка расходится узорами по лифу и рукавам: птицы в полете, цветущие лозы. Рядом лежит подходящая вуаль, расшитая бисером с крошечными золотыми и кроваво-красными камнями, которые мерцают, как звезды.

— Королева просила что-то особенное для омеги, — мягко говорит одна из служанок, заметив мой взгляд. — Позволите нам помочь вам одеться?

Я колеблюсь. Мысль о том, что ко мне будут прикасаться незнакомцы, о собственной уязвимости… но эти люди были исключительно добры. И мне нужно начать доверять хоть когда-нибудь. Разве нет?

— Хорошо, — тихо говорю я.

Альфы обмениваются взглядами — явно не хотят оставлять меня одну. Но служанка указывает на соседнюю комнату, где ждет их собственная одежда.

— Мы позаботимся о ней, — заверяет она их.

Из-за угла выходит Призрак; его шаги звучат тяжело даже на пушистом ковре. В груди клокочет низкое, настороженное рычание. Тэйн идет прямо за ним, нахмурив брови; его темный взгляд мечется между служанками.

— Здесь безопасно, — говорит Чума остальным альфам.

Виски первым сдается, коротко кивнув:

— Ладно.

Призрак снова рокочет. Тэйн кладет руку ему на плечо, и рычание прекращается — напряжение немного уходит из зажатой позы дикого альфы.

— Не уводите её далеко, — многозначительно бросает Тэйн.

— Или придется расплачиваться, — добавляет Валек.

Чума бросает на него выразительный взгляд, но одна из служанок лишь легко смеется.

— Принято к сведению, — отвечает она, и улыбка на её накрашенных губах видна даже сквозь вуаль. Она жестом приглашает меня следовать за ней и остальными.

Я оглядываюсь через плечо на моих альф и не могу сдержать улыбку при виде их обеспокоенных лиц. Они похожи на свору встревоженных сторожевых псов, которые едва сдерживаются, чтобы не ломануться за мной по коридору.

— Увидимся на ужине, — негромко говорю я, надеясь хоть немного унять их тревогу. — Постарайтесь не развязать войну, пока меня не будет.

Виски фыркает:

— Не обещаем, дикарка.

Странно, как, несмотря ни на что, я привязалась к этим сломленным, прекрасным мужчинам, которые каким-то образом стали моей семьей. А может быть, как раз из-за всего пережитого.

Даже Валек, как бы я ни злилась. Все они.

Я отворачиваюсь, прежде чем эмоции захлестнут меня окончательно, и иду по коридору вслед за служанками. Вес их общего взгляда давит мне в спину, пока я не сворачиваю за угол и не скрываюсь из виду.

Служанки ведут меня вглубь гостевого крыла, через арки, занавешенные полупрозрачной вуалью. Всё здесь кажется сном, чем-то из другого мира.

— Сюда, почетная гостья, — говорит одна из них, указывая на резную дверь. Её вуаль колышется при движении, и крошечные золотые бусины ловят свет.

Комната за дверью под стать всему остальному в этом невозможном месте. Очевидно, это какая-то гардеробная. Высокие зеркала выстроились вдоль стен, их позолоченные рамы украшены резьбой в виде летящих птиц. Латунные фонари отбрасывают на всё теплое сияние, а воздух пахнет жасмином и чем-то еще более сладким.

— Позволите? — спрашивает другая служанка, указывая на мой халат. У неё нежные руки; она помогает мне скинуть его, стараясь не напугать. Словно я дикий зверек.

Наверное, так оно и есть.

Я заставляю себя стоять смирно, пока беты готовят меня к королевскому ужину, хотя каждый инстинкт вопит: «Беги! Сражайся! Не давай никому себя трогать!». Но их движения осторожны и точны. Совсем как у Чумы. Эта мысль почему-то помогает.

Теплая вода с ароматом трав омывает мою кожу, смывая последние следы нашего долгого пути. Мыло пахнет жимолостью, и я гадаю — выбрали ли они его специально, чтобы оно совпало с моим естественным запахом? Здесь ничто не кажется случайным.

— У вас прекрасные волосы, — бормочет одна из них, втирая какое-то масло в спутанные пряди. — Словно живое пламя.

Я напрягаюсь от комплимента. Я к такому не привыкла. Но она просто продолжает работу, её пальцы аккуратно распутывают узлы, стараясь не тянуть слишком сильно.

— Королева будет довольна, — тихо говорит другая. — Так давно у нас не было омеги в гостях.

— Тем более такой, с таким огнем в душе, — добавляет первая.

Они говорят так, будто меня здесь нет; их мелодичные голоса плывут вокруг, как дым. Но в словах нет злобы. Нет осуждения. Лишь какое-то странное благоговение, от которого мне становится крайне не по себе. Они даже не комментируют мой шрам.

Я не привыкла, чтобы со мной обращались как с чем-то драгоценным. Кроме Призраков — никто. Как с сокровищем.

В Центре Перевоспитания беты всегда относились к нам как к грязи под своими начищенными туфлями. Будто само наше существование было оскорблением, которое требовало наказания. Даже вриссианские ученые, хоть и не были так брутальны, видели во мне лишь лабораторную крысу.

Эти беты… другие. Добрые.

Платье, в которое они помогают мне облачиться, ощущается как звездный свет на теле. Ткань невероятно мягкая, она струится вокруг меня, словно вода. Золотые нити мерцают при движении, и кажется, что вышитые птицы вот-вот взлетят. Вуаль с бисером ложится на лицо с неожиданной тяжестью, крошечные камни холодят щеки.

— Идеально, — выдыхает одна из служанок, поправляя складки ткани. — Вы выглядите так, будто сошли со страниц старинных сказаний.

Мне хочется сказать ей, что она ошибается. Что я просто дикая омега, которой повезло. Что вся эта красота кажется ложью, обернутой вокруг моей израненной души.

Я трогаю мягкую ткань платья, всё еще не веря до конца, что это наяву. Тихая болтовня служанок отходит на задний план, пока я изучаю свое отражение. Несмотря на всё это великолепие, я вижу следы, которые оставило на мне наше путешествие. Едва заметные синяки пятнают кожу, как созвездия, рассказывая историю всего, через что мы прошли.

— Ваша стая, должно быть, очень дорожит вами, — мягко говорит одна из женщин, поправляя край вуали.

— У нас всё… сложно, — бормочу я. Она смеется, и звук этот подобен серебряным колокольчикам:

— С любовью всегда так.

Любовь.

— Вы слишком много думаете, — замечает другая служанка, и её вуаль покачивается, когда она идет зажигать новые латунные фонари. Танцующее пламя отбрасывает мечущиеся тени на стены. — У вас брови сошлись на переносице. Забавно… вы очень на него похожи.

— На кого?

— На принца. — Она делает паузу, наклонив голову. — Хотя, полагаю, до сегодняшнего дня вы не знали, что он принц.

Нет. Я знала его только как холодного, но сострадательного альфу, который держался на расстоянии, даже когда мы сближались. Который целовал меня так, будто боялся, что я рассыплюсь в его руках. Который нес на своих плечах груз целого мира, а мы и понятия об этом не имели.

— Готово, — говорит первая служанка, отступая, чтобы оценить свою работу. — Теперь вы выглядите так, будто готовы ужинать с королевскими особами.

Но я не готова. Я — дикая омега, выросшая в глуши. Которая научилась выживать зубами и когтями. Которая до сих пор вздрагивает от резких движений и спит с одним открытым глазом. Весь этот шелк и золото не могут этого изменить. Не могут изменить того, кто я есть. И кем я всегда буду.

Но сегодня я смогу притвориться.