Психо-Стая

Глава 21

ЧУМА

Я не могу оставаться в гостевом крыле. Только не тогда, когда все взгляды прикованы ко мне. Не тогда, когда их жгучие вопросы висят в воздухе, словно кинжалы, готовые в любой момент сорваться вниз. И кто может их винить? Я лгал им годами. Черт, я даже сам начал верить в собственное дерьмо.

Я практически забыл, кто я такой на самом деле.

Ноги сами несут меня по знакомым коридорам. Мимо шепчущихся слуг и кланяющихся придворных. Вверх по винтовым лестницам, сквозь позолоченные арки, пока я не достигаю двери, порог которой поклялся больше никогда не переступать.

Мои покои.

Замок щелкает, открываясь от моего прикосновения, узнавая меня даже спустя столько лет. Внутри ничего не изменилось. Те же полы из белого мрамора сияют под моими ботинками. Те же полупрозрачные занавески колышутся на ветру, дующем с открытого балкона. Те же запретные медицинские трактаты стоят на полках — их корешки потрескались и истерлись от бесчисленных ночей тайного изучения.

Они содержали всё в идеальном порядке. Словно гробницу. Словно ждали возвращения призрака.

Аромат жасмина доносится через открытые балконные двери, и внезапно я снова в тех садах. Губы Адиира на моих. Его руки в моих волосах. То, как он смотрел на меня — будто я был чем-то священным, прямо перед тем, как я…

Желчь подступает к горлу.

Я убил своего лучшего друга.

Даже если он пытался заманить меня в ловушку. Даже если он предал всё, что было между нами. Даже если он собирался выдать меня… кому? Я до сих пор не знаю, кто наблюдал через ту линзу. До сих пор не знаю, кто приказал ему записать наш момент слабости.

Был ли это его отец? Он всегда меня ненавидел.

Руки дрожат, когда я беру изящный стеклянный флакон со своего старого рабочего стола. Янтарная жидкость внутри ловит свет, напоминая мне о часах, проведенных здесь за изучением искусства целительства, к которому я не должен был прикасаться. Играя в то, кем я никогда не мог стать.

И посмотрите на меня теперь. Всё-таки целитель. Просто еще одно предательство всего, кем я был рожден.

— Это здесь ты вырос?

Я резко оборачиваюсь, флакон выскальзывает из пальцев. Айви ловит его с невероятной грацией; её глаза цвета океана изучают содержимое, прежде чем она осторожно ставит его обратно на стол. В своем белом сурхиирианском одеянии она выглядит неземной — так, словно принадлежит этому месту больше, чем когда-либо принадлежал я.

— Тебе не следует быть здесь, — хрипло говорю я, но не могу отвести от неё глаз.

— Как и тебе, судя по тому, как тебя трясет.

Мой смех звучит горько.

— Мне вообще нигде не следует быть.

Она подходит ближе, и я борюсь с желанием отступить. Сохранить ту тщательную дистанцию, которую я годами доводил до совершенства. Но я так устал бежать. Так устал прятаться.

— Расскажи мне, — тихо просит она.

— Ты не сможешь понять, — мой голос груб, но моя привычная клиническая отстраненность рушится. — То, что я сделал… кем я был…

— Испытай меня.

Ее голос мягок, но под ним скрывается сталь.

Что-то во мне ломается. Может быть, дело в мягком понимании в её взгляде. Может быть, в тяжести тайн, которые я носил так долго. Или, может, я просто устал бежать.

— Его звали Адиир. — Слова царапают горло, как битое стекло. — Мы выросли вместе. Он был… всем для меня.

Айви опускается на мягкое сиденье у окна, её белое одеяние растекается вокруг неё, как жидкий лунный свет. Она молчит, просто наблюдает за мной теми глазами, которые видят слишком много. Тишина растягивается между нами, как живое существо.

— В Сурхиире альфы не… — я провожу рукой по волосам, взволнованный. — Это не просто не одобряется. Это запрещено. Особенно среди знати. Особенно для принца. — Горький смешок вырывается у меня. — Но я всё равно любил его. Любил с тех пор, как мы были детьми, хотя никогда не смел сказать об этом.

Слова теперь высыпаются наружу, как вода, прорвавшая плотину.

— Он был сыном Командира Королевской Гвардии. Мы росли вместе. Он понимал меня так, как никто другой. Когда я пробирался в архивы, чтобы изучать медицинские тексты, он стоял на страже. Когда я восставал против жестких традиций, которые душили меня, он слушал.

Я меряю шагами свои старые покои, не в силах стоять на месте.

— Я знал, что он не чувствовал того же. Не мог. Но той ночью в саду… — Мои руки сжимаются в кулаки. — Он поцеловал меня. Когда он коснулся меня так, как я мечтал так долго, я забыл обо всём. О каждом правиле, каждой традиции, каждом последствии.

Воспоминание о его губах на моих, его руках в моих волосах посылает новую волну тошноты сквозь меня.

— Но всё это было ложью. В его броши было спрятано записывающее устройство. Он собирался разоблачить меня. Уничтожить всё.

Мой голос падает до шепота.

— Поэтому я уничтожил его первым.

Резкий вздох Айви заставляет меня вздрогнуть. Вот оно. Отвращение. Отторжение.

Но когда я осмеливаюсь взглянуть на нее, в ее глазах лишь понимание.

— Я убил его, — заставляю я себя продолжить. — Раздавил ему горло голыми руками. Теми самыми руками, которые годами учил исцелять, а не калечить. А потом я сбежал. Не мог вынести разочарования матери. Ярости отца. Поэтому я стал кем-то другим. Стал Чумой.

Признание повисает в воздухе между нами, тяжелое от груза вины, копившейся десятилетие. Я больше не могу смотреть на Айви, не могу вынести момента, когда понимание сменится отвращением. Вместо этого я смотрю на сияющий белый город, раскинувшийся под моими старыми покоями.

— Самое страшное? — Мой смех пустой, горький. — Я стал именно тем, кем всегда хотел быть. Целителем. Тем, что было мне запрещено, потому что я родился в этой семье. — Я указываю на роскошную комнату, на свидетельства жизни, которую пытался оставить позади. — Путь был проложен для меня еще до моего первого вздоха, хотя я младший из троих. Запасной для запасного.

Мои пальцы находят корешок одного из старых медицинских трактатов, очерчивая потертую кожу.

— Я тайком проносил их сюда, прятал под кроватью. Изучал при свечах, когда все думали, что я сплю. А теперь… — Еще один надломленный смешок вырывается наружу. — Теперь я именно тот, кем мне никогда не позволяли быть. Просто еще одно предательство в список.

Тишина затягивается. Я жду ее вопросов о моих братьях, о том, почему они не вышли поприветствовать нас. О том, где мой отец. Но вопросов нет. Она просто смотрит на меня.

— Мама ничего не говорила об отце. О короле, — продолжаю я, слова теперь льются свободно. — Или о моих братьях. А я боюсь спросить. Боюсь узнать, если… — Я с трудом сглатываю. — Если что-то случилось, пока меня не было. Если я бросил их, когда был им нужен.

Руки не перестают дрожать. Я сжимаю их в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Я всё думаю о том, что мы будем обсуждать после ужина. О том, что она мне скажет. О том, кто всё еще… — Я не могу закончить фразу.

— Тебе не обязательно проходить через это одному, — мягко говорит Айви.

Мягкость в ее голосе почти ломает меня. Я резко поворачиваюсь к ней, внезапно разозлившись. Не на нее — никогда на нее — а на себя. На ситуацию. На всё.

— Ты не понимаешь? — требую я. — Я убийца. Трус. Я убил своего лучшего друга и сбежал от всего вместо того, чтобы встретить последствия. Я предал свою семью, свое положение, всё, кем я должен был быть. А потом стал тем единственным, чем мне было запрещено быть, словно всем назло.

Она поднимается с сиденья у окна, направляясь ко мне с той тихой грацией, которая всегда застает меня врасплох. Я отступаю, пока не упираюсь в свой старый рабочий стол. Склянки гремят позади меня.

— Стой, — предупреждаю я ее. — Не… не пытайся утешить меня. Я этого не заслуживаю. Ничего из этого. Этого второго шанса, который я никогда не заслужил. И особенно я не заслуживаю тебя.

Но она не останавливается. Она тянется к моей руке — руке, запятнанной кровью бесчисленных призраков, — и я отдергиваюсь.

— Эти руки спасали жизни, — твердо говорит она. — Я видела, как ты раз за разом собирал нашу стаю по кускам. Видела, как ты исцелял, а не калечил. Вот кто ты сейчас.

— Ты не знаешь, что я натворил. Жизни, которые я отнял, будучи Призраком…

— Я точно знаю, что ты сделал. — Она перехватывает мою руку, прежде чем я успеваю снова вырваться. — Я видела тебя в худшие и лучшие моменты. Мы все видели. И мы всё еще здесь.

Я смотрю вниз, туда, где ее маленькие пальчики обхватывают мои. Контраст разителен.

— Тебе нужно бежать, — шепчу я. — Всем вам. Пока я снова всё не разрушил. Пока…

— Мы никуда не уйдем. — Она сжимает мою руку. — Прошлое не определяет того, кто ты сейчас. То, что случилось, было трагедией, но ты был молод, напуган и загнан в угол. Он предал тебя первым.

— Это ничего не оправдывает. Я мог бы просто обезвредить…

— Нет, — соглашается она. — Но это объясняет. И с тех пор ты каждый день пытался искупить вину, сражаясь за лучший мир. Защищая, а не разрушая.

Слезы, которые я сдерживал десятилетие, жгут глаза.

— Всё было напрасно, — хрипло говорю я.

— Ты не знал, что Совет коррумпирован, — говорит она, касаясь свободной рукой моего лица. — Ты делал всё, что мог. Этого должно быть достаточно, Хамса.

Звук моего настоящего имени на ее губах что-то разбивает внутри меня. Плотина, которую я строил десять лет, рушится в одно мгновение. Колени подгибаются, и я оседаю на пол, увлекая ее за собой, потому что не могу выпустить ее руку. Не отпущу. Она единственное, что удерживает меня в реальности, пока тщательно выстроенные стены, за которыми я прятался, рушатся.

— Я не заслуживаю прощения, — выдавливаю я, слова вырываются из горла с болью. — Я позволил им думать о любых ужасах, которые только мог породить их разум. Позволил матери скорбеть, не зная, жив я или мертв. Позволил ей гадать, что она сделала не так, когда ошибка была моей. Всегда моей.

Руки Айви обвивают меня, и я должен был бы оттолкнуть ее. Должен сохранить дистанцию, которая помогала мне оставаться в здравом уме все эти годы. Но я не могу. Вместо этого я утыкаюсь лицом ей в шею, вдыхая ее аромат жимолости, пока дрожь сотрясает мое тело.

— И теперь ты здесь, — заканчивает она. — С нами. Со мной.

Мои руки находят ее талию, сжимая слишком сильно, но я, кажется, не в силах разжать пальцы.

— Я всё разрушаю, — предупреждаю я ее. — Это то, что я делаю. То, что я всегда делал. Всё, к чему я прикасаюсь, обращается в пепел.

Она просто смотрит на меня своими аквамариновыми глазами, видя насквозь каждую защиту, что у меня осталась.

— Я не боюсь твоей тьмы, — тихо говорит Айви. — У меня своей хватает.

И именно это ломает сильнее всего.

Мой лоб опускается к её лбу — последние стены внутри меня рассыпаются в пыль.

— Я так устал, — шепчу. — Устал притворяться. Прятаться. Быть тем, кем я не являюсь.

— Тогда перестань, — отвечает она, будто всё так просто.

Будто десятилетие тщательного самоконтроля можно выкинуть как старую одежду. Будто я не рассыплюсь снова, если отпущу хоть на миг.

А может, я уже рассыпался.

Шорох подошв по мрамору заставляет меня напрячься, но я не отстраняюсь от Айви. Слишком обнажён, слишком истощён. Пусть видят. У меня больше нет сил прятаться.

— Ну нихрена себе, — раздаётся грубый голос Виски. — Это было мощно.

Конечно он всё слышал. Конечно пошёл за нами.

Я должен бы разозлиться, выгнать его к чёрту. Но пальцы Айви всё ещё переплетены с моими — и это делает происходящее… не нормальным, но выносимым.

— Чего ты хочешь? — мой голос сиплый, сорванный.

— Хотел убедиться, что ты жив, — бурчит он. — Дикая кошка права. Мы некуда не свалим.

Горький смешок срывается сам:

— Никуда.

Виски фыркает:

— Сидишь тут, ревёшь на полу — и всё равно поправляешь меня. Значит, не сдался до конца. Мы твоя стая, придурок. Смирись.

— Я не плачу. Ты не понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь, — перебивает он. Его мёдовые глаза вспыхивают раздражением, когда я поднимаю взгляд. — Мы тебя любим, дубина. Все. Некоторые… даже больше, чем просто любим.

Я выгибаю бровь:

— Правда?

— Может, столько же, сколько Айви, — осторожно произносит он. — Подойдёт?

Жар заливает лицо.

— Это другое, — проборматываю.

— Почему? Из-за того, что было с тем парнем? — Виски фыркает. — Если ты путаешься — я не Адиир. И выгляжу точно не как «может быть Адиир». Слишком шикарное имя для меня.

Из меня вырывается удивлённый смешок:

— С этим трудно спорить.

Он улыбается — но не той наглой ухмылкой, которую я столько раз мечтал стереть кулаком.

Улыбка настоящая. Потом она смягчается.

— Колт, — говорит он.

Я просто смотрю.

Он… назвал своё имя?

Судя по тому, как Айви тоже таращится на него — она поняла то же.

— Тебя зовут Колт? — уточняет она.

— Ага.

Я моргаю:

— Типа Колтон?

— НЕТ. ПРОСТО КОЛТ.

Айви едва сдерживает смешок.

Лицо у Виски — у Колта — заливается красным:

— Почему все всегда это спрашивают?

— Логично предположить, — замечаю сухо. Тяжесть внутри слегка отступает, когда привычная пикировка возвращает нас к знакомому ритму. — Конечно, твоё имя — Колт. Подходит идеально.

— Хорошее имя для солдата, — кивает Айви.

— Или для упрямого жеребца, — добавляю я.

Он хмыкает, подходя ближе — его тяжёлые ботинки глушатся ковром.

— А твоё, Хамса, подходит тебе: пафосное и заносчивое, — усмехается он. — Если честно, немного разочарован, что ты всё-таки не Эггберт. Я почти привык. Ты же весь такой птичий. Знаешь, как сложно конч… думать о ком-то, когда веришь, что его зовут Эггберт?

О древние боги…Точно Валек. Больше некому.

— Не верю, что ты думал, что… — я обрываюсь и качаю головой. — Хотя нет. Верю.

Айви содрогается от смеха. Смех заразительный — и вскоро смеюсь и я. Второй раз за день. Больше, чем за многие годы.

— Что? — возмущается Колт. — Я серьёзен!

— Ты идиот, — говорю я почти ласково.

Тепло разливается внутри неожиданно. Когда я в последний раз чувствовал себя… лёгким? Без брони? Айви прижимается плечом к моему — её хрупкая фигура будто создана, чтобы быть рядом. От этой мысли в груди что-то болезненно сжимается.

Я не заслуживаю этого спокойствия. Не заслуживаю их обоих.

Но я слишком эгоистичен, чтобы оттолкнуть.

— Может, — соглашается Колт и ухмыляется, — но я теперь твоя проблема. Без возврата, Ваше Высочество.

— Это угроза или обещание?

— И то, и другое. Кому-то же надо держать твоё королевское рыльце в грязи.

— Уверяю, сейчас во мне достаточно смирения, чтобы утонуть.

— Брехня, — отвечает он. — Ты самый самодовольный ублюдок из всех, кого я встречал. И я встречал себя.

Плечи Айви дрожат от тихого смеха.

— Он не ошибается, — соглашается она.

— Предан собственной омегой, — вздыхаю. — Красиво живу.

Но теплая боль в груди — не обида.

А что-то, очень похожее на принадлежность.

— Привыкай, Док. — Колено Виски толкает мое. Случайный контакт посылает сквозь меня электрический разряд, который я отчаянно пытаюсь игнорировать. — Мы теперь до конца жизни будем стебать тебя за то, что ты тайный принц.

— О, какая радость, — но я не могу полностью убрать улыбку из голоса.

Маленькая ладонь Айви снова находит мою, ее пальцы переплетаются с моими. Это простое прикосновение заземляет меня, не давая скатиться обратно во тьму, которая грозилась поглотить меня с момента нашего прибытия.

— Но ты же понимаешь, что это значит, верно? — спрашивает Виски, и в его тоне появляются те опасные нотки, которые обычно предшествуют чему-то невероятно глупому.

Я вздыхаю.

— Боюсь спрашивать.

— У тебя есть покои. — Его ухмылка становится порочной. — С кроватью. С шикарной, мать её, королевской кроватью.

Жар заливает мое лицо.

— Абсолютно нет.

— Ой, да ладно тебе…

— Мы не будем осквернять мою детскую кровать, ты, абсолютный варвар.

Айви издает сдавленный звук — наполовину смешок, наполовину смущение. Но я не упускаю того, как в её запахе вспыхивает интерес. Предательница.

— Твоя потеря, — говорит Виски с наигранным вздохом. — Могло быть весело. Создали бы новые воспоминания, чтобы выгнать старые, и всю эту философскую хрень.

Слова бьют сильнее, чем я ожидал. Выгнать старые… Разве не это я пытался делать последнее десятилетие? Бежать от своих призраков, хороня себя в насилии и клинической отстраненности? Но, может быть… может быть, в его словах есть смысл. Не насчет кровати — абсолютно не насчет кровати, — а насчет создания новых воспоминаний. Лучших.

— Ты опять слишком много думаешь, — бормочет Айви, сжимая мою руку. — Я практически слышу, как скрежещут шестеренки.

— Кто-то же должен думать в этой стае, — отвечаю я автоматически. — Видит Бог, это точно будет не он.

— Эй! — протестует Виски. — Я много думаю. Вообще-то, мне только что пришла в голову реально глубокая мысль, разве нет?

— Поистине глубокая. — Но я не могу сдержать нежность, которая просачивается в мой голос.

Он ухмыляется, явно довольный собой из-за того, что заставил меня улыбнуться. Это выражение преображает всё его лицо, смягчая жесткие черты воина во что-то… более сладкое. Более уязвимое. Когда я начал замечать эти вещи? Когда мне стало не все равно?

— Кстати, — говорит Виски, наклоняясь ближе, словно собирается поведать мне огромный секрет. — Я почти уверен, что у тебя там богиня, а не бог, или что ты там говоришь, чтобы притвориться обычным смертным, как все мы.

— Это действительно не имеет значения, — сухо отвечаю я. — Я не религиозен.

Еще одна вещь, которая делает меня паршивой овцой в семье.

Хотя мои молитвы, кажется, всё же были услышаны. В конце концов, Айви в безопасности. И каким-то образом, вопреки всем шансам, мы все выжили. Странно.

— Нам, наверное, стоит вернуться, — неохотно говорит Айви. — Пока остальные тоже не пошли нас искать.

Она права. Конечно, она права. Но я еще не готов встретиться с ними. Не готов покинуть этот странный пузырь покоя, который мы обрели в последнем месте, где я ожидал его найти. Еще всего несколько минут назад.

— Они подождут, — говорит Виски, словно читая мои мысли. Он вытягивает ноги, устраиваясь поудобнее. — Уверен, у Тэйна всё еще экзистенциальный кризис. Братан в диссоциации еще с той пещеры.

Лицо Айви вспыхивает.

— Я бы предпочла не думать об этом прямо сейчас.

Виски смотрит на нее с ухмылкой.

— Что? Поймала ту самую «ясность после оргазма» после того, как отсосала Призраку на глазах у всей честной компании?

— Омеги не кончают в таком смысле*, — шипит она так, словно подумывает откусить ему какую нибудь конечность, может быть палец. (*прим.: игра слов с «nut», она поправляет биологию/терминологию).

Я мрачно усмехаюсь.

— Возможно, тебе стоит «перепрошить» его травму более приятным опытом, — предлагаю я. — Только вы втроем. Знаешь, острые зубы Призрака могли бы обеспечить… уникальный опыт, если быть осторожными.

Сладкий аромат жимолости наполняет воздух — возбуждение Айви подскакивает от моих слов. Ее зрачки расширяются, эти напряженные глаза темнеют от интереса, даже пока она пытается продолжать испепелять взглядом Виски. Блять. Возможно, я ошибался насчет ужасной идеи Виски.

— Становится жарко, а, Док? — голос Виски несет в себе ту опасную грань, от которой моя кровь всегда воспламеняется. Его глаза пляшут от веселья, когда он придвигается ближе.

— Заткнись, — бормочу я. — У нас все равно нет времени.

— Может, позже, — говорит Айви, целуя меня в шею, ее голос шепотом отдается у меня на горле.

— Я действительно знаю одно местечко, — задумчиво произношу я.

— Ну, — говорит Виски, с хлопком опуская ладони на свои бедра. — Пока мы тут окончательно не разгорячились и не начали трахаться прямо перед твоими детскими игрушками, нам лучше подготовиться к королевскому пиру. У нас сейчас нет времени сделать то, что я хочу сделать с вами обоими.

Я смеюсь вопреки самому себе.

— В этом есть смысл.

Как же я ненавижу, когда он прав.