Развод. В логове холостяка (СИ)

Глава 14

Но потом наступила тьма. Рано я радовалась!

Голова вдруг закружилась, сознание начало меркнуть. Все вокруг заискрилось мушками. Видела я, что медсестра бросилась за врачом, а Руслан успел лишь улыбнуться уголками губ.

Запищали приборы, заголосили врачи. А я летела в пропасть. И в этой черной бездне отчего-то видела лица: мужское – до боли знакомое, но тут же забывающееся и личико молодой девчонки, лет восемнадцати, к которой я тянула свои руки – тонкие с черными венами, и пыталась ее в этом круговороте поймать. Обнять. Остаться рядом.

Но девчонка вдруг тоже рассмеялась и ее лицо исказила злоба.

Я к ним тянулась.

Но им я не нужна.

Отвратительное послевкусие. Словно меня предали и боль от предательства течет вместо крови по венам. Вокруг меня темень, настоящая мгла. Я словно пустое место, потому что кто я не помню. И моё тело меня не помнит – страх снова парализовал от головы до пят.

…Что это?

А это когда твоя душа заточена в собственном почти омертвевшем теле, словно в тюрьме. И мучает только один вопрос – за что и когда успела провиниться, что сделала не так? Кого молить, просить? К какому Богу обращаться?

Вздрагиваю, раскрывая глаза.

Руслан смотрит на меня с сожалением, медленно качает головой, долго и мучительно скользит взглядом по моей руке, безвольно свисающей с кровати. Я щурюсь, силясь открыть веки – те тяжелые, словно по пуду весом.

- Она не видит Вас, скорее всего не различает лиц. – Произносит Людмила. – Опять уже два дня как овощ!

Прошло два дня? А кажется – мгновение.

Смотрю на него из-под полуопущенных ресниц – в глазах блеск. И сочувствие. И жалость.

А я не овощ, как они говорят! Я всё слышу. Чувствую. Понимаю.

- Радислав Георгиевич на операции? – спрашивает. Голос у него тягучий, как сироп. Небрежный, легкий, уверенный.

Мне нравится его голос.

И глаза. Этот колкий взгляд.

От него ток по коже. От него я заряжаюсь и снова живу.

Поджимаю губы. Трепещу ресницами.

Он наклоняется, всматриваясь в мое лицо. А мне приятно его внимание. Жмурюсь довольно как кошка. Дышу тихонечко, но часто-часто – его аромат кожи и одеколона прекрасен!

- Да, у него операция, - запоздало говорит Людмила, поправляя мою капельницу.

- Освободится – переговорю с ним. Напишу заявление и заберу вашу пациентку к себе. У нас в санатории условия получше будут.

Любопытство колет меня изнутри. Санаторий? Заберет?

Хм…Что ж, я согласна!

- Повезло значит ей! – Людмила улыбается, а потом хмурится: - Если разрешат! Ею же полиция занимается! Радислав Георгиевич уже не решает! Даже в областную больницу запретили переводить.

Он удивленно вскидывается:

- Серьезно? Странно. Но я узнаю подробности.

- ДНК ждут. Родственники вроде бы уже ее опознали. Приходили вчера, крутились тут всей толпой в палате. Осталось дождаться подтверждения и ее забирают. Хотя зачем им она – она овощ!

Моё нутро безмолвно отзывается – да что ты знаешь обо мне?! Но тело больше не принадлежит, оно онемело, ужасным словом названо, все той же медсестрой – обездвижена на девяносто процентов. А десять? Где эти десять? Вот это легкое шевеление кончиков пальцев? И это все, что мне осталось?

Хочется реветь и кричать в голос, но и это больше не под силу.

Она права.

Но он против. Говорит ей громко и твердо:

- Не смейте называть эту женщину таким словом! Ясно вам?

Медсестра закивала, затараторила, заискивая.

Я зажмурилась – в глаза словно песка вдруг сыпанули. Ужасно чешется и жжет, но поднять руку и почесать не могу. Не получается!

Наверное, тем, кто в коме, намного легче. Тело живое, а мозг нет. Зато ты не осознаешь всей трагичности этой чертовой жизни. Тут же все, наоборот.

Я не хочу умирать, я хочу шевелиться! – кричит внутри беззвучно каждая клетка организма. – А если встать мне уже не суждено, то лучше тогда умереть…

Ты давно мертва! – отзывается смехом что-то холодное и липкое внутри. Этот жуткий холод забрал моё тело себе, потому я не чувствует ни рук, ни ног. На их месте ледяная стужа. Душа в туманном сосуде.

Я чуть пошевелила только кончиками пальцев. Зажмурилась. Голова снова чертовски разболелась и уже спустя минуту я вновь летела в пропасть, что засасывала меня каждый раз, едва я приходила в сознание.

А он стоял рядом и, кажется, прикасался ко мне. Помню его теплую ладонь на своей руке. Помню, как скользнул костяшками пальцев по моей щеке. И от этого прикосновения в моей душе, где все подернуто черным саваном, распустился цветок, озарил теплом хоть на мгновение. И я зависла на этой поляне – сидя во мгле у единственного цветка, так похожего на белую хризантему.

Мне так хочется его увидеть вновь!

Его, что каким-то фантастическим провидением оказался рядом со мной. Словно ангел.

Раскрываю глаза, сбрасывая наваждение. Но перед лицом не загадочный сосед по палате, за окном уже не день, а ночь. Глубокая – в коридоре приглушен свет. А напротив какой-то мужчина в форме, очевидно, медбрат. Он нависает надо мной и его лицо так близко, что вижу впалый лоб, нос в веснушках, губы, свернутые трубочкой. Он зажимает рукой мой рот, следом нос, и я вновь немею, не в силах вдохнуть спасительного воздуха.

Он что-то шепчет мне, но я не могу разобрать слов из-за нарастающего гула в ушах, чувствую только, как меня наполняет страхом – если всё закончится прямо сейчас, я больше не увижу его…Руслана?

В голове кроме этих мыслей ничего нет. Словно ОН единственный во всем мире. Моя единственная надежда, зацепка, исключительное воспоминание. И мне обидно вдруг до одури. И я, дернувшись всем телом, громко кричу. И мой ор разрезает тишину всей больницы.

- Помогите! На по-о-о-мощь!

- Дура! – шипит мне в лицо мужчина. – Ради тебя же стараюсь! – и со всех ног бежит прочь.

Моргаю устало. Руслан не пришел. Он выписался и уехал. Узнаю об этом из разговоров. И злюсь. Теперь у меня это получается! Вот уже три дня как я управляю руками-ногами. И даже чувствую боль от массажа, которым приводят меня в подвижность.

Доктор снова зачитывает мне результаты анализов, удивленно мотает головой, чуть сильнее, чем следовало бы, щиплет за руку, и я издаю громкий стон.

Мне больно, а он и медсестра сияют от счастья.

- Вот видишь, уже реагируешь! Надо же, как всё поменялось! Кто бы сказал – не поверил! – восклицает он довольно, и его глаза за тонкой оправой золотых очков горят от восторга. Вокруг появляются десятки мелких морщинок, и его губы вновь растягиваются в улыбке. – Ты хорошо себя чувствуешь?

- Отлично! – хмурюсь и выдергиваю свою руку. Он снова меня ущипнул.

Он извиняется и откидывает простынь. Я скольжу взглядом по своим худым и длинным ногам, по впалому животу и тонкой талии.

- Пошевели ногами? – просит он, и я со страхом смотрю на них. Если я пока ничего не помню, это не значит, что я совсем безнадежна. Я не без усилия, но шевелю пальцами ног. Те снова сводит едва заметной судорогой. А потом, выдыхаю и сгибаю ноги в коленях. Суставы хрустят, как у столетней бабки. Но я молода и внутренне полна сил.

- Молодец! – рядом с главным врачом появляется мужчина средних лет. Невролог. Он сегодня полдня потратил на меня. Стучал молоточком, делал упражнения, восторгался. Они думали, что мое тело меня не слушается, и я еще долго не смогу ходить.

По-моему, они погорячились с выводами. Потому что я чувствую ВСЁ.

- Сильнейший стресс наложился на стресс и вот результат. Твое тело обрело форму и способность к движению.

На лице всё еще улыбка, но в глазах появляется грусть.

Да, я уже слышала и понимаю, что он хочет добавить. Всё поменялось до наоборот. Тело в плюсе, голова в минусе. Я не помню ничего. И даже воспоминания, которым я, оказывается предавалась во сне, покинули меня, не оставив ни единого следа и зацепки.

Люда говорит, что у меня был муж и дочь. И я их любила. И что звали меня Полина.

Может быть. Не знаю теперь.

Пусто. Глухо. В библиотеке моих эмоций, переживаний и опыта – гуляет ветер и искрится пыль.

Что я помню? Тысячный раз задают вопрос. А ничего. Хотя нет. Вру. Я помню того парня, что делил со мной палату. Когда это было? Я не могу точно сказать, а они утверждают недавно – всего-то пять дней назад.

Его нет. Он выписался. И вряд ли я когда-то еще раз его увижу. Отчего-то эта мысль заставляет меня грустить. В пустом сердце что-то вроде тоски. Но да ладно, гораздо больше меня занимает вопрос моей памяти. Кто я. Откуда. Почему оказалась здесь? Кем была и как жила. Я очень хочу это знать. И обязательно узнаю! Сжимаю пальцы в кулачки и радуюсь, что у меня есть стержень и характер. Слезы для слабаков, а я намерена действовать! Осталось только решить – с чего начать?

Утренний обход врачей закончен. Мне рекомендуют спать, но я с помощью медсестры Люды встаю с постели и неуклюже ковыляю в уборную. Наконец-то с меня сняли эти провода и катетеры.

Ноги подгибаются, меня шатает из стороны в сторону, но я прошла эти несколько метров, и сама уселась на унитаз. Людмила принесла мне расческу и маленькое зеркало, предварительно попросив не пугаться. Я фыркнула. Страха во мне нет. Во мне горит любопытство – как я выгляжу и что у меня за лицо. Ведь его я тоже не помню.

Сходив в туалет, я подхожу к раковине, включаю воду. Она холодная. Течет по моим тонким пальцам. Какие они у меня длинные. Трогаю лицо, умываюсь. Осторожно беру маленькое круглое зеркало и с замирание сердца заглядываю.

Карие глаза. Каре-зеленые, пожалуй. Какие-то большие, чуть ли не на поллица. Ровный аккуратный нос, чуть вздернутый кверху. Пухлые губы. Симпатичная, прихожу к выводу и довольно улыбаюсь. На голове, правда, совсем не густо. Короткий ежик русых волос с проплешинами от бритья – там, где пластыри и бинты, и я с этими колючками, словно не оперившийся птенец.

- А какие у меня были волосы? – спрашиваю у Людмилы, выходя из туалетной комнаты, и отдаю ей зеркало.

- Темные. Длинные вроде. Я толком и не видела.

Она уже рассказывала мне с утра о том, как я сюда попала. И эта темная история, как и все мое прошлое, меня смущает.

После обеда пришел полицейский. Задавал вопросы, на которые у меня не было ответов, с сожалением поджимал губы, сверлил недобрым взглядом, словно я ему миллион должна. Пообещал, что скоро мои родственники придут за мной, и ушел восвояси. Прозвучало не очень. Угрожающе. Пусть лучше не приходят, если это произносится ТАК. Я лишь выдохнула облегченно, когда он ушел, а потом набралась храбрости и спросила у Людмилы:

- А тот молодой человек…

Людмила бросила на меня заинтересованный взгляд. Я смущенно облизнула губы.

- Ну, тот, что был со мной в палате…Мужчина высокий такой, крупный…

- Помнишь его что ли?

- Да, что-то припоминаю. Он…

- Руслан Радионов. Сын Татьяны Викторовны, что с утра к тебе с главным заглядывала.

- Да? – я поджала ноги, натянула на себя покрывало. – Красивая женщина.

- И богатая. Обещает ремонт сделать в нашей больнице во втором заброшенном отделении. Ее фонд помогает, кстати, таким как ты. У сына санаторий и при поддержке ее фонда, он несколько раз забирал на восстановление «плохишей».

- Таких как я?

- Ну почти. Беспомощные. Мы долго тебя здесь держать тоже не сможем. А выписывать на улицу нельзя. Куда ты пойдешь? Вот, может, у них там поживешь. Его мама сегодня на твой счет с главным как раз разговаривала!

- Ясно.

- А что Руслан Сергеевич понравился?

Я вспыхнула.

Точно!

Чувствую, как краска заливает лицо – крадется медленно под кожей – щеки, лоб и застывает где-то на кончиках ушей.

- Не знаю, - я отвернулась. – Просто только его и запомнила.