Развод. В логове холостяка (СИ)

Глава 28

Наступил вечер. Каким же долгим показался этот бесполезный день.

Мама смотрит странно.

Ходит медленно по дому, шаркая ногами, из комнаты в комнату. И скрежет зубами. Косится исподлобья. Что-то думает, отводит взгляд, едва встретившись со мной глазами. То и дело прикрывает глаза ладонью, резко останавливаясь. И в этот момент, кажется, что она к чему-то прислушивается. Невольно прислушиваюсь и я.

Тишина.

Но мать, кажется, слышит чей-то голос? И от осознания этого факта, от догадки что, скорее всего так и есть, становится жутко и не по себе. Волна мурашек бросается галопом по телу, волоски на руках встают дыбом.

Кто из них на самом деле болен?

Да это явно она! Одержимая! Черти, демоны – шепчут ей в уши свои темные песни…

Я мотаю головой, прогоняя жуткие мысли, но холод все же разливается по телу.

Я в очередной раз поежилась.

Печка протоплена, но воздух в доме влажный и холодный, пол ледяной. Горячие батареи отчего-то не дают тепла…

Мать медленно вышла из комнаты и скрылась в темном коридоре, в той стороне, где располагалась кухня. Я вытянула ей вслед шею, прислушалась. Собственное биение сердца ритмично ускорялось. Перед глазами – обеденный стол – нож с розовой рукояткой на масленке – я не убрала его на место! Нож с синей рукояткой у плиты.

С кухни тишина. Я напряженно сглатываю, чувствуя, как по спине тонкой струйкой течет холодный пот.

Не гремит посуда, не шаркают ноги в растоптанных тапках. Почему перед глазами вдруг всплыли картинки ножей, я и сама не знала, но страх подпитывался сценами убийств, что мимолетно кружились в моей голове и заставляли и наяву увериться в этих догадках. С таким-то поведением матери! И это стойкое ощущение внутри: предчувствие смерти, запах, липкость, ползущая по коже и делающая пальцы неприятно влажными.

Свет, льющийся от единственной лампочки в коридоре, на мгновение померк. Я сглотнула колкую слюну и моргнула. В дверном проеме появилась мать. Стоит, не шевелясь, опустив голову. Лица не видно – падает тень. Лишь слышен скрежет зубов, да такой сильный, что кажется, зубная эмаль в этот самый момент стирается в порошок.

Ненормальная!

- Мам? – голос дрогнул. – Может, пора спать? Поздно уже.

Собственный голос тихий, умоляющий, заискивающий.

- Ты мне что-то хочешь сказать? – спрашивает она с вызовом в голосе, словно только этого и ждала, когда ее затронут, и вскидывает голову.

Я удивленно, точнее недоуменно растягиваю губы, подбираюсь.

- Просто…

- Ну давай, скажи!

Я вздыхаю, когда хрупкая женщина, приходящаяся МНЕ? матерью двинулась на меня. И от былой хрупкости, не осталось и следа.

- Мам…

Женщина почти дошла до меня, но в центре комнаты резко сменила направление и подошла к старому патефону. Открыла крышку, покосилась на меня, улыбнувшись уголками губ.

- Помнишь, как мы проводили вечера? Раньше? В детстве?

Я беспомощно мотнула головой.

- Нет? Но как же так? Мы танцевали! Ну же, вспомни, деточка!

Она завела пластинку и под первый мрачный аккорд качнула бедрами. С ее лица, словно рукой, стянуло агрессию. Казалось, даже морщины разгладились. Музыка полилась, мать закружилась по комнате.

Я недоуменно вжала шею в плечи. Происходящее походило на театр абсурда, в котором мне похоже предстояло принять участие.

- Давай, танцуй, чего сидишь?!

Взвизгнула мать и, вибрируя всем телом, медленными шажками направилась в мою сторону. Холодный пот прошиб тело. Оранжевая растянутая футболка прилипла к спине. Я нехотя поднялась. Выбора нет. Хотя он, конечно, есть всегда, но сейчас лучше подчиниться.

Мать остановилась напротив меня. Мы почти одинакового роста и я, неуверенно переставляя ноги в подобии танца, вижу ее глаза. Спокойные, умиротворенные, а музыка и вправду завораживает, вгоняет в состояние легкой эйфории, в некое состояние транса…

Сектантка!

Что-то глубоко знакомое и близкое горькими колющими толчками отзывается в груди. Я знает эту мелодию! Но не знаю, как описать, и как назвать исполнителя. Но точно знаю!

По правде сказать, музыка никак не походила для плясок, особенно полуночных и таких безумных, но таковы условия игры.

А мать тем временем и не собиралась ни уставать, ни прекращать.

Напротив, движения ее становились все динамичнее и отрывистее, ноги уже в громком топоте продавливали старые перекрытия пола. Руки то и дело вздымались вверх, а голова закидывалась назад и вращалась вокруг шеи, как сломанный болванчик.

Я быстро выдохлась, сломанные и кое-как сросшиеся ребра отдавались болью. И когда, уже показалось, что эти безумным телодвижениям нет конца и края, мать вдруг остановилась.

Я выдохнула, обернулась на стук за спиной. В дверях появился брат. Час от часу не легче. Он же не захочет примкнуть к нашей веселой компании?!

Слава Богу, он не захотел, напротив высказал недовольство происходящим и, подойдя, громко хлопнул крышкой патефона.

Музыка оборвалась.

Мать ойкнула.

Я сжалась.

- Ладно, пора и спать. Завтра тяжелый день. Все по лежанкам!

Лежанкам…

Я прошмыгнула мимо Бориса и почти вбежала в свою спальню. Остановилась на пороге, хмуро сдвинув брови к переносице.

- Тяжелый? Почему?

Мать удивленно качнула головой.

- Завтра идем в город.

- Зачем?

- Танцевать на площади.

- Что? – в пересохшем горле засвербело.

Борис и мать разразились смехом. Ее юмор он понимал на «изи». Сразу понятно, они на одной волне.

- Шучу. Не танцевать, а торговать. Все, спать!

Я закусила губы. Пожалуй, там, на площади я от вас и сбегу…