Реставратор 2

Глава 10 Алчный огонь

Проклятье словно почуяло что-то неладное и, после того как я вернулся к работе, начало всячески мне мешать. Приходилось то и дело усмирять его способностями, что затягивало работу. Так что закончил я только ближе к полуночи. Отложил инструменты, взглянул на нее, максимально довольный результатом.

Последний слой эмали лёг ровно. Тонкий, финишный, без которого вещь выглядела бы незаконченной. Виноградная лоза на боку пепельницы снова была чёткой, живой, с тем особенным объёмом, который даёт только ручная работа. Серебро в свете лампы светилось спокойно и ровно.

Я довольно улыбнулся, завернул пепельницу в ткань и убрал обратно в сейф. Встал из-за стола, выключил лампу и покинул мастерскую. Завтра мне предстояла важная встреча. И я очень хотел выспаться.

В гостиной никого не было. В Настином кабинете тоже была тишина. Значит, девушка ушла тихо и не прощаясь, чтобы не отвлекать меня от работы. Я поднялся на второй этаж, вошел в свою комнату.

Помещение встретило вечерней прохладой, и мне это было только на руку. После нескольких часов в подвале мастерской и работы над проклятым предметом, свежий воздух был как раз тем, что нужно.

Глубоко, с большим удовольствием вдохнул, набрав полные легкие. Выдохнул. Затем снял рубашку и повесил на спинку кресла. Окно закрывать не стал. Взглянул на ладони, проверяя, не осталось ли на них ожогов или остатков темной энергии. Но руки были чисты. Защитные плетения справились со своей задачей.

Тяжело опустился на край постели, некоторое время просто сидел, глядя в стену и думая о завтрашнем разговоре с директором музея. Потом лег и сам не заметил, как провалился в сон, из которого меня вырвал будильник. Нащупал ладонью, лежавший на прикроватном столике телефон, выключил его, и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Затем вздохнул и с неохотой встал с кровати. Подошел к окну, взглянул на соседский участок.

На заборе сидела одна из соседских кошек и, греясь на солнышке, методично умывалась, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит по эту сторону ограды. Ее как будто совсем не тревожило, что забор был обнесен защитным плетением. Если она его и чувствовала, то никакой угрозы в нем не ощущала. И была в целом права, на животных плетение не было настроено.

Заметив, что на нее обратили внимание, кошка прервала свое занятие и, прищурив желтые глаза, взглянула на меня с любопытством. Удовлетворив его, спрыгнула с ограды и исчезла, забыв, что не закончила умываться. Я же направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Открыл шкаф, раздумывая, в чем пойти на встречу.

На одной из вешалок висел темно-синий пиджак и брюки, которые я приобрел для посещения аукциона. Я примерил их, взглянул на себя в зеркало.

— Другое дело, — послышался за спиной голос Татьяны Петровны.

Я обернулся. Графиня стояла в дверях. Лёгкая, почти прозрачная в утреннем свете.

— Подходит для встречи? — не оборачиваясь уточнил я.

— Всецело, — заверила меня женщина. — В нем вы неотразимы, Алексей. Только…

Она замялась, явно не решаясь продолжить.

— Что? — с подозрением сощурившись, спросил я.

— Ничего. Просто держитесь прямо. Вы сутулитесь, когда впадаете в задумчивость.

— Да я ни о чем таком сейчас не задумывался.

— Значит, это уже вошло у вас в привычку, — невозмутимо произнесла она. — Что еще хуже. Исправляйте.

Я припомнил, как нечто похожее говорила мне мама, и послушно расправил плечи.

— Вот, — довольно произнесла графиня. — Совсем другое дело. Теперь вы похожи на человека, которому есть что сказать.

— Спасибо, Татьяна Петровна, — произнес я. — Вы очень сильно мне помогаете.

— Не за что, — ответила она. — Кстати, ваша секретарша уже пришла.

— Давно?

— Несколько минут назад. Варит на кухне кофе. Так что, если вы хотите отведать свежего напитка…

— Спасибо, — ответил я. Завязал галстук и развернулся. Графиня еще раз смерила меня взглядом и одобрительно мне подмигнула. Я вышел из комнаты и спустился на первый этаж.

Настя стояла у кухонной плиты с видом человека, у которого уже несколько дел сделано с раннего утра.

— Доброе утро, — не оборачиваясь, произнесла она, как только я вошел в помещение. — Ты вовремя. Кофе готов. Самое оно, чтобы взбодриться перед важным разговором.

Секретарь разлила напиток по кружкам и развернулась:

— Отлично выглядишь, — произнесла она, протягивая мне кружку.

— Спасибо, — ответил я. Взял свою порцию бодрящего «зелья» и сделал глоток.

Она поставила свою на стол и некоторое время смотрела на меня:

— Это моя работа, — тихо сказала она после паузы. — Но пожалуйста.

Я еще раз отпил.

— Как кофе? — уточнила девушка.

— Отличный, — похвалил ее я. Она действительно умела его варить.

В помещении повисла неловкая пауза. Видимо, Настя все еще испытывала чувство вины за свое недавнее поведение в мастерской.

— Я пойду, — произнесла секретарь. — У меня еще много дел.

С этими словами она развернулась и хотела было выйти с кухни, но я ее остановил:

— Если ты все еще винишь себя в том, что повысила тон в мастерской, то не нужно. Это был порыв. Потому что ты за меня очень переживаешь.

Девушка застыла, обернулась ко мне, и я заметил, как ее щеки залил румянец.

— Как за хорошего работодателя, — поспешно добавил я.

Настя кивнула:

— Да, — пробормотала она. — Как за работодателя…

С этими словами она вышла с кухни, я же сел за стол, сделал очередной глоток и раздраженно забарабанил пальцами по столешнице, понимая, что хотел как лучше, а вышло как всегда.

Я допил кофе залпом, поставил кружку в раковину, взглянул на висевшие на стене часы. До встречи оставался еще час. Пора выходить.

Настя сидела в кресле гостиной, с ноутбуком на коленях. Она любила оставаться здесь до прихода Михаила, а после пряталась в своем кабинете на втором этаже.

— Я уже вызвала такси, — не отрываясь от своего занятия, произнесла она.

— Спасибо. Когда придёт Михаил — скажи, что вернусь к вечеру, — предупредил я, направляясь к выходу. Пусть займётся окладом.

— Хорошо.

Я кивнул и вышел из дома.

Утро было прохладным, а небо ясным. И хоть про Питер говорили, что это совсем несолнечный город, я пока не мог в это поверить. Меня погода несказанно удивляла и радовала. Может быть, столичные маги разгоняли тучи, а может, мне просто повезло, и город принял меня с распростертыми объятьями.

У подъездной дорожки меня уже ожидала машина. Я мысленно поблагодарил Настю еще раз и сел на заднее сиденье.

Императорский музей стоял в исторической части города. Дом с серым гранитным фасадом и высокими окнами. Над входом красовалась лепнина с гербом, а на постаментах лестницы сидели каменные львы.

Авто высадило меня у крыльца. Я поблагодарил водителя, расплатился и вышел из салона. Поднялся по ступеням. Потянул на себя тяжелую, обитую медью дверь. Металлические вставки были изрядно вытерты от тысяч прикасавшихся к ним ладоней.

Шагнул в холл. Помещение встретило тишиной, какая бывает в библиотеке или храме. Словно здесь не хотелось говорить громко.

Прямо напротив входа стояла широкая деревянная стойка, за которой сидел пожилой мужчина в темно-синей форменной куртке с нашивкой музея на груди. Едва успел войти, он поднял на меня взгляд и кивнул приветствуя. Я улыбнулся и направился к нему.

— Добрый день, — начал я, поравнявшись со стойкой. — Я реставратор…

— Хранилище там, — перебил меня мужчина, указав в правый коридор.

— Вы не поняли, — терпеливо пояснил я, удивившись, как, оказывается, просто попасть в хранилище Императорского Музея, где могут быть вещи ценой в целое состояние. — У меня назначена встреча с Федором Васильевичем. По поводу коллекции Долгоруких.

Мужчина сверился со списком на столе, нашёл нужную строчку и снял трубку с рычагов стоявшего на стойке телефона. Принялся крутить диск, набирая короткий номер. Я же принялся с интересом осматривать холл.

Помещение было почти пустым. Только у дальней стены собралась небольшая группа посетителей, явно туристов. Да где-то в глубине залов снова послышался ровный, чуть монотонный голос экскурсовода.

Пол был выложен крупной черно-белой мраморной плиткой, немного стертой по центру зала. Высокий, сводчатый потолок с лепными розетками по углам. Рассеянный свет из высоких окон по обе стороны от входа падал косыми полосами, в которых медленно оседали частички пыли. На стене, между окнами, висел большой портрет Императора в тяжёлой раме. На полотне был изображен строгий пожилой мужчина, он взирал с холста усталым взглядом, который бывает у людей, что долго несли что-то тяжёлое и, наконец, позволили себе скинуть эту ношу. И хоть немного побыть простым человеком.

— Сейчас за вами придут.

Я кивнул и отошел от стойки, терпеливо ожидая.

Через минуту из коридора слева появилась молодая женщина в тёмном костюме. Она взглянула на меня и с улыбкой произнесла:

— Здравствуйте. Следуйте за мной, пожалуйста.

Я поздоровался в ответ и последовал за ней вглубь здания. Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Мраморный пол сменился старым потертым паркетом. Вдоль стен коридора тянулись небольшие витрины с предметами: монеты, печати, медальоны, несколько миниатюрных портретов в овальных рамках.

В конце коридора секретарь остановилась у двери, постучала и приоткрыла створку:

— Фёдор Васильевич, прибыл ваш гость.

— Прошу, прошу, — послышалось из кабинета, и женщина открыла передо мной дверь, приглашая внутрь.

— Спасибо, — произнес я и шагнул в помещение.

Кабинет директора музея был просторным. В углу расположился столик и пара кресел, рядом пристроилась высокая напольная лампа с зелёным абажуром. Вдоль стен стояли шкафы, забитые книгами. Даже беглым взглядом я приметил истрепанные корешки достаточно редких фолиантов.

В центре кабинета расположился крепкий дубовый лакированный стол, на котором лежала стопка папок. В кресле за столом расположился крупный широкоплечий мужчина с короткой седой бородой. Он приветливо улыбнулся, встал и протянул руку:

— Добрый день…

— Алексей Орлов, — представился я, подходя ближе и отвечая на рукопожатие.

— Фёдор Васильевич Рощин, — произнёс он, крепко сжав мне ладонь. — Рад познакомиться. Присаживайтесь.

Я сел на мягкий гостевой стул напротив.

— Чай? Кофе? — с улыбкой предложил мужчина.

— Не откажусь, — согласился я, понимая, что разговор может быть долгим.

Хозяин кабинета кивнул и нажал кнопку стоявшего на столе телефона:

— Ирина, принесите нам чаю, — попросил он, и в ответ из динамика послышалось отчеканенное «хорошо, Федор Васильевич». Мужчина же с интересом взглянул на меня:

— Итак, юноша, ваш секретарь сказала, что у вас есть предметы из коллекции Долгоруких. Позвольте полюбопытствовать: откуда?

— Мне их принесли на реставрацию, — ответил я. — От частного владельца.

При упоминании вещей коллекции глаза Рощина вспыхнули азартом.

— И вы узнали вещи? В вас чувствуется опыт. Хотя с виду вы достаточно молоды.

— Я искал фото коллекции в интернете, — просто ответил я. — Чтобы понять, как выглядел рисунок.

Он кивнул:

— Завидую вам, юноша. Прикоснуться к редким вещам коллекции Долгоруких…

Он покачал головой и продолжил:

— Это вещи с поистине уникальной историей.

— Расскажете? — с интересом уточнил я.

Рощин хитро прищурился:

— Конечно. Но сперва вы скажете, что за предмет попал вам в руки.

— Пепельница, — просто ответил я.

— Пепельница, пепельница, — забормотал Федор Васильевич, принявшись лихорадочно перебирать лежавшие на столе папки. — Да где же он… Ага, вот.

Фёдор Васильевич вынул из стопки бумаг толстый журнал и открыл его.

— Я почти десять лет по крупицам собирал всю информацию о коллекции Долгоруких, — произнес он, лихорадочно листая страницы. — И составил полную опись коллекции. Ага, вот она!

Он взглянул на страницу и озадаченно произнес:

— Пепельница из этой коллекции значится как «утраченная при разделе имущества». Нам не удавалось её найти ни на одном из аукционов, ни в частных коллекциях, ни в музейных. Откуда она у вас?

Я развел руки:

— Увы, я не могу назвать вам имя заказчика.

Рощин кивнул:

— Понимаю, понимаю. Не все предметы удалось найти. Нам удалось отследить семь предметов из коллекции. Ещё пять значатся как пропавшие без вести.

— Двенадцать предметов в коллекции?

— Тринадцать. — Он поднял взгляд. — Тринадцатый это так называемый «замковый» предмет. Если верить описи, именно вокруг него вся коллекция и строилась. Остальные двенадцать в каком-то смысле его обрамление.

В кабинете снова стало тихо. Где-то за стеной тихо звонил телефон.

— Этот предмет тоже не установлен? — уточнил я.

Рощин покачал головой:

— Увы. Но это все отступления. Что вы хотите узнать про коллекцию?

— Все, что вам известно, — бесхитростно ответил я, и Рощин захлопнул журнал:

— Тогда слушайте. Коллекцию изготовили братья Лазаревы. Они были мастерами с именем, и их работы ценились достаточно высоко. Коллекцию делали под заказ, к тысячелетию семьи Долгоруких. В нее входило тринадцать предметов, которые не должны были разлучаться, их следовало передавать по наследству как фамильные реликвии единым ансамблем. Так было до предпоследнего поколения Долгоруких. Их род почти угас, когда осталась последняя из рода Долгоруких. Она вышла замуж за Мещерского, чтобы поправить положение. У нее не оставалось почти ничего, кроме коллекции и долгов. Она взяла фамилию мужа, он взял ее долги. Женщина родила ему троих наследников…

— А-а-а, сестры… — догадался я, и Федор Васильевич кивнул:

— И брат, — поправил он. — Брат и две сестры. Старший из них, Аркадий, страдал страстью к азартным играм, что было не редкостью среди представителей дворянства. Он здорово проигрался в карты, но само собой, его это не остановило. И он начал залезать в долги…

Дверь тихо приоткрылась и разговор прервался. В кабинет вошла секретарь, та самая женщина, что провела меня к Рощину. В руках, она несла небольшой поднос, на котором стояли заварочный чайник и две чашки. Она поставила их на столик, кивнула и бесшумно вышла.

Рощин поднялся, жестом указал на столик. И я послушно пересел в кресло. Директор налил чай, устроился напротив, и только после этого продолжил:

— Аркадий поначалу брал взаймы у людей приличных, — произнёс он. — Родственники, друзья семьи, давние знакомые. Но после второго-третьего раза все стали отказывать. Тогда он пошёл дальше…

— К людям, которых в дом не приглашают, — подсказал я, вспомнив недавние слова Татьяны Петровны.

Рощин кивнул:

— К ростовщикам.

Он взял чашку, повертел в руках. А затем продолжил:

— Долг у него был такой, что пришлось бы отдавать имущество. Но взвалить на семью такое бремя Аркадий не смог. И в один из дней свел счеты с жизнью. Возможно, поэтому его сынишка Павлик потом страдал душевными недугами, — он покрутил пальцем у виска. — А еще говорят, что перед самым концом Аркадий очень сильно изменился. Люди, которые знали его смолоду, говорили, что в последние годы он стал совсем другим. Подавленным, замкнутым. А потом — печальный исход. И сестры в итоге поделили и имущество, и коллекцию.

— «Утрачена при разделе имущества», — повторил я слова, которые Рощин сказал про пепельницу. — Выходит, кредиторы до наследства не добрались?

— Кто знает? — заметил Рощин. — Но остатки коллекции были разделены и осели в двух руках: Рыбаковой и Мещерской. Одна из них к тому времени вышла замуж и сменила фамилию.

— Рыбакова, да… — пробормотал я, вспомнив хозяйку старинных часов.

— Знаете ее? — живо уточнил Рощин. — Молю вас, юноше, я был бы вам очень признателен, если бы вы нас познакомили. У нее есть отличный экспонат, но сама Рыбакова ужасная затворница…

«Не у нее, а в спецхранилище ОКО. А сама Рыбакова превратилась в пыль после того, как часы пошли», — хотел было сказать я, но покачал головой:

— Просто слышал эту фамилию и слухи о затворнице. Как и про Мещерскую.

Мысли начали лихорадочно крутиться в голове, раскручиваясь в тонкую нить. Рыбакова каким-то образом сделала часы одержимыми и смогла заставить их работать себе во благо. Возможно, она сделала это еще до раздела, и поэтому не хотела отдавать часы сестре. Они страшно разругались, прервали общение, но каким-то образом часы себе она выторговала. Может быть, она и при разделе и на оставшиеся предметы коллекции наложила проклятья-стражи? С этим еще перестоит разобраться.

— После разъединения коллекции про предметы из нее ходят самые дурные слухи, — продолжил Рощин, сделав еще один глоток чая. — Словно потомки Долгоруких утратили благословение, когда род стал родом Мещерских. Там и коллекция распалась, и сами наследники разобщились, и судьба их выглядела незавидной. Одна Рыбакова, выскочила замуж, развелась, но при этом вроде как неплохо себя чувствовала. Да и то, из-за затворнического образа жизни сложно сказать наверняка.

Я кивал, впитывая все, что рассказывал Федор Васильевич.

— За десять лет мне удалось отследить шесть из двенадцати предметов, которые были на аукционах и в частных собраниях. Все шесть сменили владельцев раньше, чем я успел их выкупить. И двое из этих владельцев умерли. Это ничего не доказывает, совпадений в истории бывает много. Но я занимаюсь предметами достаточно долго, чтобы понимать: некоторые вещи притягивают к себе определённые события. И я не уверен, что это всегда объясняется случайностью.

— Одинцов один из этих двух?

Рощин помолчал. Затем произнес:

— Одинцов приходил ко мне. С тем же вопросом, что и вы. Где искать оставшиеся предметы коллекции. Как я понял, он смог завладеть какими-то вещами и хотел собрать полную коллекцию Долгоруких. И обещал любые деньги за информацию. Но я не стал рассказывать. Я человек искусства, а Одинцов простой перекупщик, который действует в своих корыстных целях.

— Понимаю. Я бы, вероятно, тоже не сказал.

Он кивнул.

— Да, нам с такими людьми не по пути. Я видел алчный огонь в его глазах. Он жаждал завладеть всей коллекцией. А всего через несколько дней его обнаружили мертвым.