Реставратор 2

Глава 24 Невеселые истории

Допрашиваемый заговорил так быстро, что Николай едва успел включить диктофон. Но история вышла спутанной. Пациент возбужденно рассказывал события минувших лет, перескакивая с пятого на десятое. Николай то и дело хмурился, бросая на меня косые взгляды. Он явно не понимал, что несет этот псих. Но для меня пазлы сложились в одну картину. Правда, делиться своими наблюдениями с Николаем я не стал.

К концу истории, пациент совсем обезумел. Глаза его словно остекленели, а на губах выступила пена. И Николай не стал искушать судьбу. Быстро нажал спрятанную под столом кнопку, и через секунду дверь открылась, в комнату вошел санитар. Он бегло осмотрел помещение, чтобы убедиться, что с нами все в порядке, затем быстрым шагом подошел к «отдыхающему» со спины. Мягко, но уверенно положил руки на плечи пациента, что-то произнес он на ухо. И я почувствовал активированную силу. А мужчина начал затихать. Раскачивание стало медленнее, потом сократилось совсем. Руки безвольно повисли вдоль тела. Пациент едва слышно всхлипнул, и взгляд его стал осознанным. А из глаз потекли слезы.

— Время вышло, — не поворачиваясь к нам, произнёс санитар. — Прошу окончить сеанс.

Он на удивление легко поднял пациента и повел его к выходу. Бывший бандит безвольно поплелся к дверям, что-то бессвязно бормоча себе под нос.

— Ничего непонятно, — едва слышно Николай и забрал со стола диктофон. — Но очень интересно. Ты хоть что-нибудь понял?

Он повернулся ко мне, ожидая ответа. Но я только пожал плечами:

— В общих чертах, — произнес я, вставая со стула. — Так или иначе, дело Мещерской вы можете смело закрывать.

Приятель покачал головой:

— Вряд ли его показания примут, — ответил он. — Так что дело так и останется нераскрытым. Хотя…

Николай покосился на дверь, за которой скрылся бандит и пробормотал:

— Он уже наказан. И пострадал куда сильнее, чем если бы попал в обычную тюремную камеру.

Мы вышли из кабинета для посещений молча. Вышли в холл. Стоявшая за стойкой администратор Ирина подняла взгляд:

— Всего доброго, — с вежливой улыбкой произнесла она.

— Спасибо, — ответил Николай. — И вам… того же.

Мы вышли на крыльцо, спустились по ступеням и подошли к авто. Николай открыл дверь и сел за руль. Я же занял место на переднем пассажирском сиденье.

Николай некоторое время молча сидел, глядя перед собой. Затем вздохнул, завел двигатель. И авто мягко выехало на дорогу. Я же достал из кармана медальон, задумчиво повертел его в пальцах, рассматривая вещицу. И впервые решился открыть его. Поддел ногтем крышку, и та со щелчком откинулась.

Увидел небольшую пожелтевшую по краям фотографию, с той характерной сепией, которая бывает только в очень старом кадре — когда время не просто меняет цвет, а как будто накладывает на изображение слой пыли и прожитых лет. На снимке была изображена улыбающаяся женщина средних лет. Свет падал сбоку, выхватывая профиль: прямой нос, высокие скулы, четкую линию подбородка. Улыбка была живой, чуть удивлённой, как будто фотограф поймал момент, когда она только что сказала что-то смешное.

Темные волосы были собраны в немудреную прическу, но несколько локонов все равно небрежно выбились на виске.

А внизу, под фото аккуратным почерком были вписаны инициалы: «Н. М». И я довольно улыбнувшись, закрыл медальон и убрал его обратно в карман. Кажется, теперь я знаю, что с ним делать.

Домой мы вернулись спустя час. Николай притормозил у калитки, взглянул на особняк, словно надеясь увидеть в приоткрытом окне гостиной Настю.

— Зайдешь? — уточнил я.

Приятель покачал головой:

— Надо подумать, как дело Мещерской в архив списывать. Да и СКДН с ОКО нужно информацию отправить. Так или иначе, если этот душегуб прав, дело Одинцова можно передавать по подследственности. Это уже не наши заботы. Хотя этой поездкой я себе проблем на остаток дня обеспечил.

Я кивнул:

— По всем признакам выходит, что он не врал. Остап Игнатьевич, Одинцов… Все они скорее всего хотели одного. Их желание их и сгубило.

Николай немного помолчал, а затем произнес:

— Спасибо тебе.

Я удивленно поднял бровь:

— За что?

— За то, что помог разобраться, — ответил Николай. — Ты же связал все это с коллекцией. А уже от нее получилось сплясать. Криво, но уж как есть. Пусть теперь жрецы мучаются, собирая все это в кучу. Мы свою часть работы выполнили. Дальше уже их головная боль.

— Не за что, — с улыбкой ответил я.

— Как минимум пресса отстанет, — продолжил товарищ. — Если бы дело было в яде, следы которого не так просо обнаружить, или в том, что его на этот держатель бумаг кто-то толкнул, мы б разбирались дальше. Но с таким жирным астральным следом, заниматься делом теперь точно не нам. И слава Творцу. Даже если этот буйный душегуб что-то приврал, жрецам определять, в чем именно.

— Ну вот и отлично, — произнес я. — Это был очень интересный опыт, и я рад, что оказался полезным хоть в чем-то. Уверен, вы бы и без меня разобрались со временем…

— Но с тобой получилось быстрее, — перебил меня Николай. — Вот что значит свежий взгляд и другой угол обзора.

Я кивнул, уже даже потянулся к ручке двери, но в последний момент остановился. Уточнил:

— Слушай, а в какой клинике сейчас находится Мещерский?

— Точно не помню, смотреть надо, — ответил Николай и повернулся ко мне. — А что? Мы сами сообщим ему о том, ну… что случилось, в общем.

Я покачал головой:

— Просто хочу с ним поговорить. Скинешь адрес и сделаешь мне пропуск?

Николай несколько секунд молча смотрел, словно пытаясь понять мои намерения. Затем кивнул:

— Сделаю, конечно. Не вопрос.

— Спасибо, — ответил я и вышел из авто. Подошел к калитке и некоторое время стоял, глядя, как машина выезжает на дорогу. А когда машина скрылась в потоке, открыл калитку и вошел на территорию.

В гостиной было пусто. С кухни доносился аромат кофе, но Насти нигде не было видно.

— Она уехала по каким-то делам, — послышался за спиной голос Татьяны Петровны. — Что-то связанное с Синодом.

— Давно? — не оборачиваясь, уточнил я.

— Минут десять назад. Еще ругалась, что придется тащиться через весь город по пробкам.

Я кивнул. Подошел к подоконнику, взглянул на цветок. Сенька-Стоик за утро явно прибавил. Новые ростки уже тянулись к солнцу, а старые окрепли и стали значительно зеленее.

— Хорошо, — сказал я ему тихо. — Продолжай в том же духе.

Прошел на кухню, налил себе кофе из стоявшего на столе кофейника и спустился в мастерскую. Включил свет, достал из сейфа пепельницу и сел за стол. Теперь, зная все, я, наконец, мог снять проклятье. Понимал, как действовать.

— Ну, как прошла ваша встреча? — с интересом уточнила возникшая в дверях графиня.

— Продуктивно, — не оборачиваясь ответил я и сделал глоток. — Теперь у меня есть история, которой я, увы, не могу ни с кем поделиться. Жаль, что я не писатель. Неплохая бы вышла повесть.

— Ее не обязательно записывать, — промурлыкал за спиной хитрый женский голос.

— Действительно… — задумчиво произнес я и взглянул на стоявшего в дверях призрака. — Вы ведь никому не расскажете?..

Татьяна Петровна проскользнула в глубь комнаты, ближе ко мне, и воодушевленно замахала руками. А затем хитро прищурилась, провела пальуами по губам, словно закрывая их на замок.

— Что вы, юноша. Кому мне рассказывать? Так что за история? Не томите.

— Детективная, — хитро прищурившись, ответил я. — Да такая, которой любая книга с вашей полки позавидует. Правда, в ней много не до конца подсвеченных фактов, я знаю только суть. Так что для красоты, я могу добавить подробностей от себя.

— Тогда я вся внимание, — призрак подплыла еще ближе к столу и заняла место напротив.

— Ну, слушайте, — произнес я. — Много лет назад, семья Долгоруких праздновала тысячелетие с момента зарождения династии. И к этой памятной дате глава рода заказал коллекцию у братьев Лазаревых из тринадцати предметов. Он надеялся, что эти вещи будут передаваться из рук в руки, от отца к сыну, из поколения в поколение. Братья Лазаревы были одарёнными мастерами. Они вложили в каждый предмет часть себя: своего времени и сил. У этих предметов была цель, заложенная создателями: сохранение и приумножение богатств и влияния семьи.

— Магические артефакты на удачу? — уточнила графиня, и я кивнул:

— И Лазаревы завязали все на главной вещи в коллекции.

Я вынул из кармана медальон, который свободно повис над столом:

— Вот этой.

Татьяна Петровна нахмурилась, и настороженно произнесла:

— Вряд ли проклятья приносят удачу…

Она кивнула в сторону пепельницы, явно догадавшись, что она и медальон у меня в руке, это часть одной коллекции. Я же сделал глоток кофе, откинулся на спинку кресла и продолжил:

— Задумка не всегда воплощается в жизнь. Такими уж создал нас Творец. И самым гениальным замыслам иногда суждено разлететься в прах от одной незначительной мелочи. Заказчик пожадничал и не заплатил Лазаревым всю цену, сославшись на то, что сейчас семья испытывает финансовые трудности.

— И Лазаревы прокляли коллекцию? — с интересом уточнила графиня, но я покачал головой:

— Они были не настолько мелочны. Их коллекция работала как надо. Но судьба внесла свои коррективы. Несколько поколений Долгоруких страдали страстью к азартным играм. Здесь я могу ошибаться, у меня тоже есть только предположение, но, возможно, к ним попал проклятый предмет, который был заряжен на азарт. Они и могли выиграть его в одной из партий, сами не подозревая, какой жуткой вещью завладели в качестве выигрыша. Такие истории, увы, не редкость.

Я не стал рассказывать графине о том, что дяде попадалась подобная вещичка, но мой дар уберег нашу семью. Я рассказал о ней маме, о том, что вижу демона алчности и азарта в обычных карманных часах, выигрышем которых так гордился дядя. Она поговорила с ним, и он нехотя, но избавился от них. В силу возраста изгнать демона из вещи тогда не мог, но предупредить успел, пока дух не затуманил его разум.

— Возможно, проклятой вещи не было, и их природная склонность к азарту сыграла дурную шутку. В общем, приумноженные капиталы и везение в делах быстро распылялись за карточным столом. Их род почти угас, влез в долги, и когда осталась последняя из семьи Долгоруких, ей пришлось выйти замуж за Мещерского, чтобы хоть как-то исправить положение дел. У нее оставалась только фамильная коллекция, кое-какие украшения и уйма долгов. В том числе за небольшое поместье, единственное, которое не успели проиграть в карты. Она взяла фамилию мужа, он принял ее долги.

Татьяна Петровна вздохнула:

— Жадность погубила великие начинания.

— Начинания были вполне меркантильными, — возразил я и пододвинул к себе пепельницу. — Но погубила все именно жадность.

Я активировал дар, и проклятье засветилось разноцветными пятнами. Я же принялся кропотливо искать нужное, которое было связано с Мещерской.

— У Мещерской родилось трое детей, — продолжил я. — Сын и две дочери. И парень, как водится, унаследовал страсть предков. И в итоге так же здорово проигрался в карты. Но само собой, его это не остановило. Он, ожидаемо, тоже начал залезать в долги. А потом… покочнил с собой.

Татьяна Петровна тихо ахнула:

— Бедняга, — произнесла она едва слышно. — Это была болезнь. Настоящая.

— Была, — признался я. — Случившееся подкосило отца, который слег и быстро умер. А спустя короткое время, скончалась и мать. Дочери же поделили имущество до вступления в наследство. И коллекция была поделена. Одной достались часы…

— Те самые, в которых был запечатан демон? — поинтересовалась графиня и я кивнул:

— Именно. Она вышла замуж и взяла фамилию мужа. Рыбакова. А вторая — забрала все остальные предметы коллекции. Даже ту часть, которая должна была принадлежать покойному брату, и перейти его семье. То ли отношения у них были не очень, то ли сестры считали, что семья покойного брата им не родня. В общем, забрали себе, что смогли. Разделили, разругалась и разъехались, опасаясь кредиторов.

Я на мгновение замолчал, обнаружив пульсирующее темное пятно. Осторожно коснулся его, чувствуя боль и бессильную злобу. А затем создал плетение очищения и едва слышно произнес:

— Вы отомщены. Вам больше некому мстить. Все ваши обидчики пострадали. Так отпустите этот предмет, чтобы он не причинял боль невинным.

Плетение легло на пятно, которое постепенно начало сереть, словно услышав мои слова. Я же несколько мгновений следил за процессом, а затем взял со стола чашку.

— И что же было дальше? — явно потеряв терпение, спросила графиня. — Рассказывайте, не томите.

— В то же время в городе жил один ушлый антиквар, который знал о даре коллекции. Остап Игнатьевич. И он страстно хотел заполучить всю коллекцию. Либо хранить у себя, либо продать, либо выставлять напоказ, кичась свой хваткой и вкусом на вещи. Поначалу он сам решил поговорить с сестрами. Но Рыбакова уже подселила в часы демона нестарения и по этой веской причине не хотела расставаться с ними. Так что там ему ничего не светило. Тогда антиквар решил зайти ко второй сестре, у которой осталась большая часть коллекции. И тут ему повезло. Женщина хоть и ухватила фамильную ценность, но в финансах была крайне стеснена. И, полагаю, если ей досталась коллекция, то второй сестре отошли либо остатки сбережений, либо какие-то иные украшения. А жить на что-то нужно. Коллекция добавляет статуса, но сама собой не прокормит. И женщина в какой-то момент поддалась. Решилась на продажу медальона. Тем более, он должен был принадлежать покойному брату и его семье. Видимо, чувство вины давило. Они назначили встречу. Но случилось то, чего никто не ожидал.

— Что же? — графиня подперла подбородок руками, взгляд стал еще более сосредоточенным. — Ну говорите уже!

— Одинцов перехватил медальон. Перебил ставку бывшего приятеля, чтобы насолить и показать, кто из них более ловок и хитер. Хотел отомстить за былые обиды. Утереть нос. Женщина об этом всем не знала, но так как Одинцов назначил лучшую цену, продала медальон ему. Остап Игнатьевич, когда обо всем узнал, пришел в дикую ярость. В общем, они разругались. Она наотрез отказалась ему что-либо продавать, да и Одинцов дал хорошую цену, ей было на что после этого жить. И о продаже коллекции можно было забыть, сохранив ее остатки.

— Вот это дела… — на выдохе произнесла графиня.

— Но антиквар отступать не собирался. Он решил заполучить коллекцию Долгоруких любой ценой. Тем более после того, как Одинцов щелкнул его по носу, сам не понимая, чем именно завладел. Но с обидчиком разбираться старый антиквар сразу не стал. Есть предположение, что позже он нанял людей, чтобы устроить ему несчастный случай. Но неудачно. Сперва Остап Игнатьевич хотел разобраться с Мещерской. Отомстить, что сорвала сделку, приструнить и вынудить продать хотя бы часть. Нанял нескольких человек с криминальными талантами, чтобы они провели переговоры более… убедительно. Но парни перестарались, и по итогу Мещерская умерла. Но перед смертью, она прокляла коллекцию, и на все предметы кроме часов легло проклятие стража. Теперь все, кто жаждал обладать хоть чем-то из коллекции, были обречены на мучения.

— Как ей это удалось? — пробормотала графиня.

Я немного помолчал, глядя, как пятно проклятья рассосалось почти окончательно. А затем продолжил:

— Род Долгоруких был одаренными. Рыбакова была ведьмой, это точно. И хоть часы она зачаровала не сама, демона нестарения она могла подпитывать собственной силой. Поэтому всегда оставалась не только молодой, но и красивой. Может быть, и ее сестра обладала даром. Скорее всего, так и было. А предсмертная злоба, ненависть к тем, кто хотел отобрать реликвии семьи, этот дар усилили.

— Логично, — согласилась графиня.

— А потом, когда бандиты поняли, что перестарались. Забрали коллекцию и еще несколько вещей. Коллекцию они передали антиквару. Почти полную, но без часов и медальона, который уже был у Одинцова. Но антиквар хотел больше: заполучить ее всю, целиком и полностью…

— И умер? — догадалась Татьяна Петровна. — Проклятье активировалось силой его желания обладать и убило его?

Я кивнул:

— Все верно. Он стал первой жертвой. Дальше след коллекции теряется. Видимо, родственники распродали ее по частям, не понимая, что именно досталось им от покойного.

— Получается, медальон сам не проклят… — задумчиво произнесла Татьяна Петровна. — Но я чувствую от него темный шлейф энергии. Слабый, но довольно ощутимый для призрака. Будто на нем тоже было проклятье. Как так вышло?

— Он попал в руки одному очень забавному колдуну, — пояснил я. — Вернее, к кукле колдуна. Одержимому, который мог делать духов-защитников. Он зачаровал его, создав из медальона ловушку для духа. И подселил туда демона, который должен был его защищать. Один раз Одинцова это спасло, когда его чуть не сбила машина. И как я говорил ранее, возможно, это дело рук его бывшего коллеги. Но по итогу это все равно не спасло. Его, как и Остапа Игнатьевича, погубили жадность и желание обладать тем, что им не принадлежало.

В это мгновенье проклятье с пепельницы полностью растворилось, и я довольно кивнул:

— Часть коллекции разрядилась по естественным причинам. А другая до сих пор остается ненайденной. Но у всех предметов непростая судьба.

— Интересно выходит, что Одинцова убило это же проклятье… — с некоторой грустью произнесла Татьяна Петровна.

— Да, — подтвердил я. — Одинцов выкупил этот медальон, просто чтобы насолить коллеге-антиквару за старое. И понимая, что с ним шутки плохи, он сразу же ушел к кукле колдуна и сделал из медальона защитный амулет. А затем, ему в руки попалась и шкатулка, которую антиквар позже продал Мясоедову. Тот не знал о существовании коллекции, и поэтому остался жив. Он никогда не хотел обладать вещью. Купил, потому что вещь была красивая. И подарил дочери. Из любви. Не из низменных порывов. Но проклятье притянуло демона, который сделал одержимой его дочь. А Одинцов, заполучив гребень, понял, что продал Мясоедову. И как сильно продешевил. Прикинув настоящую цену шкатулки, как части коллекции, очень захотел заполучить ее обратно. У него тогда было бы уже три предмета, оставалось найти еще десять.

— И он мог бы заработать на ней целое состояние? — уточнила Татьяна Петровна.

Я пожал плечами:

— Может быть. А может быть, он передал бы ее Рощину. Директору Императорского музея. Его экономка верила в светлую часть его души. Но правды мы уже никогда не узнаем. В общем, как только Одинцов пожелал заполучить все, страж вырвался из предмета. Защитник, заключенный в медальоне, попытался было уберечь хозяина, но самоуничтожился о проклятье. А побочные явления этой магической схватки все же зацепили старого антиквара, у которого были проблемы с сердцем. И в итоге умер, растянувшись за своим рабочим столом. Где его и обнаружили.

Татьяна Петровна молчала несколько секунд, глядя на пепельницу — теперь чистую, без малейшего следа темной энергии. Просто старое серебро с потускневшим орнаментом.

— Какая нелепая смерть, — произнесла она тихо.

Я поставил пепельницу обратно на стол и внимательно посмотрел на нее еще раз, чтобы убедиться, что передо мной самая обычная вещь. И еще раз невольно восхитился работой братьев Лазаревых.

— Что вы собираетесь делать с оставшимися предметами? — уточнила графиня.

— Ничего, — просто ответил я. — Дело Одинцова будет передано ОКО. Думаю, они быстро найдут остальные экспонаты коллекции. Благо, их осталось не так много.

Я вздохнул и добавил:

— Информация о том, что коллекция проклята, уже наверняка попала в ОКО, так что если вещицами начнет интересоваться реставратор…

— Это привлечет к вам лишнее внимание, — догадалась призрак и я кивнул:

— Так что дальше это расследование будет продвигаться уже без меня. И без моего коллеги жандарма.

— Ваш приятель, к слову, очень приятный малый, — отметила графиня. — Может украсть сердце Насти, если постарается, — произнесла она многозначительно, наблюдая за моей реакцией.

— Будет здорово, если люди, которые мне приятны, будут счастливы, — улыбнулся я.

— Вы окружили себя хорошими людьми, юноша. И одним не менее хорошим призраком, — с ноткой гордости изрекла графиня.

— Так и есть, — согласился я и взял со стола пепельницу, завернул ее в ткань и произнес: — А теперь прошу меня простить. Мне нужно отлучиться, чтобы вернуть вещь владелице.

Графиня кивнула. Я же допил кофе, отставил кружку и встал из-за стола. Выключил свет и вышел из мастерской.