Реставратор 2

Глава 4 Вечерний гость

Я не двигался. Просто стоял и смотрел на силуэт у дерева, пытаясь понять несколько важных вещей: зачем он сюда пролез, опасен ли он и почему моя защита его пропустила.

Человек не двигался. Нелепо прижимался спиной к стволу, как будто надеялся, что в темноте его не заметят. Словно он бежал от кого-то и теперь пытался спрятаться как загнанный зверь.

На всякий случай я осторожно активировал плетение «чтения мыслей», и направил способность в сторону гостя, чтобы считать намерения. Но силуэт остался светлым, значит, ни о чем дурном он не помышлял. Страхуясь, я создал плетение «спокойствия», заготовив его на случай, если незнакомец вдруг начнет буйствовать. И влив в плетение столько силы, чтобы способность могла сбить даже слона, медленно сделал шаг, выходя из укрытия. Негромко произнес:

— Добрый вечер…

Силуэт вздрогнул. Послышалось сдавленное «ах», незнакомец дернулся, переведя на меня затравленный взгляд. А затем он торопливо, сбивчиво начал:

— Я не… я просто… не стреляйте, ради Творца, я не хотел…

Гость явно нервничал. И уж точно был неагрессивным. Поэтому я немного расслабился. Но плетение не отменял.

— Стрелять не буду, — сказал я мягко. — Но если вы не объяснитесь и не покинете территорию, мне придется вызвать наряд жандармов.

— Не надо жандармов! — поспешно произнес пришлый. В голосе гостя была такая неподдельная паника, что я невольно остановился.

— Нет, подождите, пожалуйста, я пришёл за помощью, — торопливо продолжил он, делая шаг мне навстречу и подняв руки в жесте капитуляции. — Я не желаю зла, клянусь, я только…

Фраза оборвалась. Пришлый что-то быстро, раздраженно зашептал. Потом потряс головой, словно пытаясь прийти в себя.

— Заткнись, — произнёс он в сторону. — Заткнись, я сказал! Дай мне поговорить с этим человеком.

Это было… необычно. И я с удивлением всмотрелся в силуэт гостя, чтобы понять, во что вообще такое вляпался.

В темноте постепенно проступали черты: это был мужчина лет сорока пяти, со взлохмаченной нечесанной шевелюрой, в мятом пальто явно не по сезону, дерганый, нервный, неопасный, но настораживающий своим нестабильным поведением и энергией. Он то сжимал, то разжимал кулаки, словно пытаясь успокоиться.

Незнакомец, не выдержав взгляда, сделал несколько шагов в мою сторону, раздраженно почесал запястье. Выходило это у него механически, словно это была давняя привычка. Потом он вдруг обернулся куда-то вправо и снова сказал, уже тише:

— Я же говорю… помолчи-и-и. Ты меня сбиваешь.

Я перевел взгляд туда, куда смотрел мужчина. Но там никого не было. И это начинало меня пугать. Мужчина явно был или одержимым, или, что еще хуже, психически нездоровым. Скорее всего, второе, судя по пляшущим в глазах гостя огонькам безумия. Да и присутствия злого духа я не ощущал.

Поэтому чуть ослабил заряженное плетение спокойствия и кинул его в гостя, в надежде хоть немного прочистить его разум. Гость застыл, глаза на мгновение остекленели. А затем он замотал головой, словно отгоняя морок. И взгляд стал более осмысленным. Плетение «спокойствия» действовало как успокаивающие зелья, которыми напаивают буйных в психбольницах. И сейчас моя способность немного привела его в себя.

— Когда приходят за помощью, — произнёс я, — обычно входят через калитку. И звонят в звонок.

Мужчина с жалким видом развёл руки.

— Я пытался. Долго стоял у забора, и все не решался. Боялся, что прогоните. Прокручивал в голове наш диалог. И пока думал, соседка ваша, которая вон в том доме живет, — он кивнул через плечо на дом, где жила Алевтина Никитична, — заметила меня. Патруль вызвала, — жалобно изрек он. — Пришлось уйти. Мне к жандармам нельзя… Никак нельзя. Они не поймут. Запрут.

Он покачал головой и добавил чуть тише:

— Вот и пришлось искать другой путь. Я через соседей с той стороны прошёл. У них дом пустой, хозяева уехали. А там есть… проход.

— Прореха, — поправил я тихо, уже не для него, а больше для себя.

Значит, он увидел брешь в плетении. Нашёл единственное уязвимое место, где защита не сомкнулась до конца. Это требовало либо везения, либо способностей. Или и того и другого.

Я подошел к нему ближе, не чувствуя угрозы. Он теперь, скорее, вызывал жалость, чем страх. И вблизи выглядел ещё более нелепо. Волосы свисали нечесанными лохмами, сплетенными в колтуны, пальто со следами грязи смотрелось как будто с чужого плеча. И вместе с тем в нём было что-то такое, что мешало списать его просто в сумасшедшие. Глаза бегали, но взгляд был не затравленный, а будто бы целеустремленный. Когда он смотрел на меня, в них читалось что-то осознанное. Испуганное, но осознанное. И жаждущее добиться цели.

— Как вас зовут? — спросил я.

Он чуть выпрямился. Потёр нос, словно вспоминая.

— Мещерский, — протянул он после паузы. — Павел Аркадьевич Мещерский.

Я всеми силами старался сохранить лицо и не показывать волнение, которое тяжелой волной прокатилось по телу, что аж волосы на затылке приподнялись. Мещерский. Разыскиваемый. Тот, чьё имя Николай вскользь упоминал, как одну из ниточек в деле. И сейчас я запоздало подумал, что мог бы подстраховаться и создать два плетения. На всякий случай.

Впрочем, пока Мещерский агрессии не проявлял. Просто стоял, опустив руки, и смотрел на меня. Вроде псих в розыске, а до сих пор не попался. И даже додумался, как пролезть к моему дому незамеченным. И прореху в защите нашёл. Вот тебе и псих!

Подобные навыки требуют чутья, а если уж говорить прямо, то даже дара. И он у Павла имелся. Хоть и не развивался из-за проблем нестабильной психики. Скорее всего, ему создавать плетения было бы крайне тяжело. Когда голоса в голове отвлекают, а руки дрожат, сконцентрироваться сложно. Однако работать чутью это нисколько не мешает. Может даже, наоборот.

— Подождите минутку, Павел Аркадьевич, — попросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Одно мгновение…

Я отошёл на несколько шагов, двигаясь боком, чтобы видеть и Мещерского, и тот угол забора, где зияла прореха. Быстро создал плетение, влил в него силу, наспех набросил поверх бреши несколько укрепляющих нитей. Получилось грубо, без изящества, но довольно практично. Боковым зрением взглянул на Павла. Но тот стоял, не проявляя никакого интереса к тому, что я делаю. Словно бы его выключили.

И пользуясь его пассивностью, наспех создал еще одно плетение «спокойствия». Осторожно, так, чтобы это не бросалось в глаза, потянулся за телефоном и быстро принялся набирать в кармане короткое сообщение. Пальцы дрожали, я не был уверен, что попадаю по нужным кнопкам.

«Есть гость. Мещерский».

Отправил. Убрал телефон в карман. И только потом вернулся к Павлу, вежливо произнес:

— Пойдёмте.

От моего голоса он словно включился. Поднял голову и затравленно посмотрел на меня:

— Куда? — с испугом спросил он.

— На веранду. Поговорим. Кажется, вы пришли за этим?

Я внимательно взглянул на него, и Мещерский кивнул:

— Да. Идемте.

Мы поднялись по ступеням крыльца на веранду. Я зажёг маленький фонарь, который стоял на столе, чтобы свет не бил гостю в глаза. Занял место в кресле и указал на свободное на другом конце стола. Мещерский сел на диванчик, сгорбившись, и тут же начал нервно теребить манжет, не решаясь начать разговор. Я выжидающе смотрел на него.

— Помогите мне вернуть покойную матушку, — произнёс он наконец — тихо, почти умоляюще. Взглянул на меня с той надеждой, с которой ребенок смотрит на благодетеля, способного подарить ему любую заветную игрушку.

Я удивленно поднял бровь:

— Я не некромант, Павел Аркадьевич. Подобная магия запрещена в Империи.

— Что вы, что вы! — Он замахал руками так поспешно, что едва не смахнул со стола фонарь. — Нет-нет, Творец с вами, я вовсе не имел в виду ничего подобного. Я не про это.

Он замолчал. Задумчиво почесал за ухом. Потом вдруг посмотрел на меня. И я заметил, что взгляд у него стал другим. Не бегающим, не рассеянным, а прямым.

— Медальон, — произнёс он. — Всё, что мне нужно, это медальон с матушкиным фото. Только она меня и любила. По-настоящему. А тётка…

Он сжал руки в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Тётка моя — ведьма, — стиснув зубы, зло выдохнул он. — Ве-е-едьма!

Он выговорил это с такой накопившейся, перегоревшей яростью, я отшатнулся. Мужчина же продолжил, словно долго копившаяся в нем боль нашла, наконец, выход:

— Злая, старая. Всю жизнь мне испортила. Тьфу! Собаке — собачья смерть. Так и вышло.

Он осёкся и замолчал, оборвавшись на полуслове. Опустил кулаки на колени. И снова начал чесать запястье, словно его это успокаивало. А затем с надеждой взглянул на меня.

— Чтобы вернуть медальон, мне нужно побольше про него узнать, — негромко произнес я. — Расскажите про него. Откуда он у вас, как связан с теткой.

— Матушка моя, упокой Творец ее душу, умерла много лет назад, почти сразу за батюшкой, который приходился тетке родным братом, — начал гость после паузы. — А тетка… — он сжал кулаки.

«Ведьма», — подумал я, цитируя его же слова.

— Можно сказать, семьи-то у меня и не было, как родителей лишился. Отец строгий был. А мама… — горестно вхдохнул. Эх… Тоскую, — пояснил он. — Для остальных родственников «семьи», я был вечно лишним. Недуг у меня.

Мужчина постучал пальцем по виску и продолжил:

— В голове что-то сломано. Тётка называла это все «позором семьи». Мол уродился Павлик скудоумным.

Я слушал не перебивая. Только кивал, вычленяя из сбивчивого рассказа главное.

— Медальон достался тётке вместе со всем остальным, когда мать умерла. Я пытался выкупить его, да ведьма эта старая, мне отказала. Пытался упросить, но она и слушать ничего не желала. Ненавидела она и меня и маменьку. И папеньку. И другую свою сестру тоже.

После этого он ненадолго замолчал, глядя куда-то вдаль.

— Семья большая, а родных нет, — вздохнул он и продолжил. — Антиквар еще потом повадился к тетке ходить. Не только медальон хотел. Всю коллекцию хотел, гад хитрый! — Павел начал яростно чесать запястье, и я заметил на коже надувающиеся красные полосы. — Всю коллекцию ему подавай. Тьфу!

— Одинцов? — осторожно уточнил я, но мужчина покачал головой:

— Не Одинцов, другой. Тоже уже… — он сделал неопределённый жест рукой, означавший, судя по всему, смерть. — Но они все одинаковые. Один другого краше. Реликвии, которыми тетка так гордилась, хотел себе прибрать. Обивал пороги, надоел всем хуже горькой редьки. Ко мне тоже приходил. Думал, наверное, что через меня договорится. Но я ему что? Я к тётке допуска не имел. Она меня презирает. Понял он это в итоге, отстал. Снова к ней пошёл. А я всё думал: вдруг продаст коллекцию, а медальон отдаст мне. Просто отдаст. За так. — Он невесело усмехнулся. — Не дождался. Упрямая была, старая ведьма.

— А про коллекцию вашей тётки, — сказал я, — вы знали, что там за предметы?

Мещерский пожал плечами.

— Видел когда-то. Давно, ещё когда пускала. Много всего там. Она старинные вещи страсть как любила. Часы разные, шкатулки, безделушки. Говорила, что это наследство, что каждая вещь с историей. Я не особо вникал. Мне медальон был нужен, остальное меня не интересовало.

— А в последний раз когда вы её видели?

Он задумался, ковыряя пальцем диванный шов.

— Месяца за три до ее смерти, наверное, — ответил он после паузы. — Приехал к ней в отчаянии, позвонил в дверь. Она выглянула в окно, увидела меня — и не открыла. Только через стекло крикнула: уходи, не то полицию вызову. Вот и весь разговор. Но она не только меня гнала. Она всех гнала. С отцом моими, своим родным бартом, не общалась особо никогда, и с сестрой тоже. С ней они вообще разругались, когда наследство делили.

«Где-то я подобное недавно слышал… — скользнула мысль. — Не может быть…»

— Простите, Павел, а вторая ваша тетя, случайно, не Евгения Марковна Рыбакова?

— Она… Фамилию мужа взяла. Не хотела общего ничего с нами иметь.

— А с ней вы виделись? — на всякий случай уточнил я.

— Не-е-ет. С детства не видал. Она меня тоже не жаловала. Меня никто… — он взмахнул рукой и недоговорил.

Мы оба замолчали. Я от того, как интересно сплелись ниточки, а он, видимо, переваривая давние обиды.

Я смотрел на него и думал, что сейчас Мещерский никак не был похож на того кровавого берсерка, которого описывал Николай. И дело было не в том плетении, которым я его «угостил». Во мне зрела уверенность, которой я давно научился доверять. Не как особому чутью, а, скорее, как накопленному опыту, который складывается из тысячи мелких сигналов. Голос, движения рук, взгляд — всё это было про страх, про боль, про какую-то внутреннюю войну, которую он вёл неизвестно с кем. Но точно не про угрозу.

Я открыл было рот и уже хотел сказать ему что-то, когда со стороны калитки донёсся звук двигателя подъезжавшей машины. Потом хлопнула дверца. И я заметил, как к калитке метнулось несколько силуэтов.

Мещерский услышал раньше меня. Вскочил так резко, что диван скрипнул.

— Вызвали! — выдохнул он, глядя на меня. Голос стал другим — острым, обиженным, как у ребёнка, которого предали. — Вы же обещали! Вы сказали, что мы просто поговорим!

— Я ничего вам не обещал, — ответил я спокойно.

— Предатель! — он метнулся к краю веранды.

Я не побежал за ним. Вместо этого потянулся к двери в дом. Туда, где с внутренней стороны давно прописал защитное плетение. Защитная сеть была рассчитана на другое, но сейчас мне нужен был лишь один её край. Тот, что уходил в сторону веранды. Я поймал нить, потянул, направил.

Сеть развернулась мягко и почти беззвучно. Как будто кто-то бросил в воздух невидимый невод. Мещерский сделал ещё два шага и вдруг обнаружил, что ноги не слушаются.

Он обернулся. Выглядел растерянным, тяжело дышал, словно загнанный зверь.

— Что вы… как вы…

— Стойте, Павел Аркадьевич, — сказал я. — Никто не собирается вас обижать.

Через мгновение в калитку влетел Николай с двумя жандармами. Увидел Мещерского, который застыл у крыльца с видом человека, угодившего в трясину. Присвистнул вполголоса.

Жандармы действовали быстро и профессионально. Я убрал сеть, как только они подошли достаточно близко, и Мещерский немедленно дёрнулся. Но было уже поздно. Его уложили лицом на дорожку и на заведенных за спину запястьях защелкнулись браслеты.

— Уводите, — скомандовал Николай, и жандармы послушно повели Мещерского прочь. Николай же подошёл ко мне.

— Уважаю, — произнёс он, оглядываясь на веранду. — Сам поймал? Как ты его вообще нашел? Он же в розыске был. Его все управление города искало.

— Рад бы похвалиться мастерством сыщика, но увы. Он сам пришёл, — признался я, приглашая присесть. — За помощью.

Николай сел на тот же диванчик, где мы только что общались с Павлом, удивленно поднял бровь и переспросил:

— За помощью? За твоей?

— Именно.

Я замолчал, подбирая слова, а затем продолжил:

— Он не опасен.

— С чего ты взял? — усмехнулся приятель.

— Есть у меня такое ощущение. Голова у него плывёт, это видно. Но он не опасен. Больше похож на мужчину, в теле которого живет ребенок. Следствие, конечно, разберётся, но, на всякий случай, скажи, чтобы с ним поаккуратнее.

Николай смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.

— Хорошо, скажу.

Он протянул мне ладонь. Я ответил на рукопожатие.

— Так что ему все-таки нужно было? — уточнил Николай.

Я вздохнул:

— Медальон его матушки.

Парень продолжал смотреть на меня, явно ожидая подробностей. И я вкратце пересказал, что поведал мне Мещерский. Тот выслушал молча, не перебивая, и по лицу было видно, что он удивлен не меньше моего. Когда я закончил, кивнул и встал с дивана:

— Во дела. Вот это везение. Весь город его ловил, а он к тебе в «сети» попался. И ради чего так рисковать? Дался ему этот медальон, — пробормотал он. — Одно слово: поехавший.

— Но это еще не все, — начал я, понимая, что сейчас был идеальный момент, чтобы признаться. Пока было рассказать и про шкатулку, и про часы. Здесь не было лишних ушей. Людей, кто мог истолковать мою причастность к этому делу слишком подозрительной. Мне не хотелось навлечь проблем ни на себя, ни на Николая. В конце концов, Одинцов звонил Мясоедову, скорее всего, именно по вопросу этой шкатулки. И стояла она в моей мастерской. И я должен был ее реставрировать. А Николай подключил меня к делу уже после того, как вещица попала на мой рабочий стол. Подозрительная Александра вполне могла потом начать задавать вопросы, как так вышло, что церковник, подписанный на работу Николаем, уже связан с вещью из коллекции, вокруг которой могли крутиться все эти загадочные вещи.

— Одинцов перед смертью разглядывал фото одной шкатулки. Я нашел фото в тех документах, что ты мне дал, — осторожно начал я, и тут же заметил как взгляд Николая стал более чем заинтересованным.

— И что? — уточнил он.

— В общем, она сейчас лежит в моей мастерской на реставрации, — честно ответил я. — А часы пропавшей, которые висят над камином, с огромной долей вероятности принадлежат к одной коллекции.

— Так, так, так, — он сел удобнее, склонился в мою сторону. — Ты не перестаешь меня удивлять. Как она к тебе попала?

Я рассказал и про декана, и про ресторатора. И про то, что не хотел говорить при свидетелях. Николай слушал не перебивая. А когда я закончил, потер подбородок и согласился, что все это со стороны действительно будет выглядеть странно. Мы еще пообщались, обсудили нюансы и он, взглянув на часы, поднялся.

— А дело-то движется, — радостно заключил он, пожимая мне руку. — Будем на связи.

Я кивнул.

— Кстати, — добавил Николай, уже разворачиваясь, — узнали кое-что про кольцо. Уточню детали и завтра расскажу. Сейчас нужно с этим «неопасным» разобраться, чтобы он мне в отделении стажеров как санитаров не разнес.

— Буду ждать, — ответил я. — Спасибо.

Он пересек двор и направился к машине. Я остался на веранде один, в тишине, нарушаемой только отдаленными голосами у калитки и шорохом листвы в ночном саду. Фонарь на столе ровно горел, привлекая мотыльков, которые бились о защитное стекло.

Я сел на диван и потёр лицо ладонями, отгоняя усталость. Медальон. Коллекция. Антиквар, который тоже уже мёртв. Нить тянулась, сплетаясь в узор, который целиком пока все еще не был виден. Но узор прослеживался. Я это чувствовал так же отчётливо, как почувствовал чужую энергию в защитной сети.

И я был уверен, что где-то там, в глубине всего этого, было что-то большее, чем мертвые антиквары, пропавшая женщина и несчастный человек с расшатанной психикой.

Я посидел ещё немного, приводя в порядок хаотичные мысли. Потом вздохнул, поднялся, погасил фонарь и пошёл в дом.