Реставратор 2

Глава 17 Тайны мертвого антиквара

— Я собиралась сохранить эту тайну до конца своих дней, — покрутив ремешок лежавшей на коленях сумочки, произнесла экономка. — Но она тяготит меня. И я боюсь, что укрывая эти знания, действительно мешаю следствию. Мне очень хочется понять, что случилось. Но больше всего на свете не желаю порочить его репутацию после смерти. Глеб Савельевич был очень мне дорог.

Женщина помялась, глядя куда-то поверх моего плеча, а затем вздохнула и продолжила:

— Все над этим смеются, даже наследники хихикают за спиной. Но наши отношения были чистыми. Платоническими, но очень нежными и добрыми. Глеб Савельевич имеет не самую хорошую репутацию, но поверьте, он был неплохим человеком, просто увлекающимся. И порой терял ориентиры. А я старалась его уравновешивать, когда он загорался очередной безумной идеей собрать ту или иную коллекцию или заполучить какую-нибудь диковинку. Ему это не всегда удавалось. Но я старалась. И впредь буду всеми силами пытаться обелить его образ. Обещайте, что никому не расскажете. Я должна быть в этом уверена.

Она с надеждой посмотрела на меня, ожидая ответа.

— Если речь о том, что поможет разобраться в смерти Глеба Савельевича, я буду обязан рассказать Николаю, — честно ответил я.

Женщина замерла, бросив на меня тревожный взгляд, и плотнее сжала ремешок сумочки, и я поспешно продолжил:

— Но! — Я поднял указательный палец. — Только ему. Никому больше. Без протокола или записи. Да и в любом случае, в дело это внести будет нельзя. Я не уполномочен брать показания, так что зафиксировать их не смогу. А то, что расскажу Николаю, это лишь мое слово, от которого я откажусь, если меня будут просить дать показания. Я нанимался консультантом, потому что по образованию реставратор. Мое дело оценивать реликвии, помогать распутать преступления, а не прижимать к стенке скорбящих женщин.

Анна Борисовна задумчиво посмотрела на меня поверх сложенных рук, потом медленно кивнула.

В этот момент подоспела официантка, чтобы узнать, не желает ли чего-нибудь гостья. Собеседница мотнула головой, но я попросил для нее ромашковый чай и еще одну булочку. Девушка приняла заказ и исчезла.

Гости, сидевшие в другом углу веранды, начали собираться, и я даже обрадовался, что сейчас мы останемся одни под сводом навеса, в тени, спокойствии и тишине.

— Этого… достаточно, — вздохнула экономка. — Но молю вас, сдержите, пожалуйста, слово. Очень боюсь, как бы его опять не выставили чудовищем в газетах. Он, конечно, сам с этим всю жизнь справлялся, но…

Я понимающе кивнул:

— Не хочется усугублять, я понимаю.

Женщина отвела взгляд на магазинчик по ту сторону дороги и заговорила, уже не пытаясь подбирать идеальные формулировки:

— Этот гребень… он из коллекции Долгоруких. Я знала об этом с самого начала. Глеб Савельевич показывал мне каталог. Он очень гордился находкой. Говорил, что соберёт её всю, до последней вещи, и тогда…

Анна Борисовна запнулась, сделала паузу, а затем продолжила:

— И тогда его, наконец, начнут воспринимать серьезно. Не как перекупщика, а как хранителя великой ценности. Глеб Савельевич так и говорил, «хранитель». Ему хотелось, чтобы его фамилия звучала не только в описях, ведомостях и скандальных заголовках газет. Он хотел войти в мир антиквариата гордым обладателем самых редких образцов. Чтобы его талант ценили. Уважали то, как он разбирается в красивых вещах с историей. Одинцов мечтал открыть выставку, вы знали?

Я покачал головой, отпивая кофе.

— Глеб Савельевич бы даже не брал за посещение денег. Просто хотел, чтобы его имя прогремело на весь мир, — продолжила женщина.

Меня удивила такая щедрость, и собеседница прочитала это по моим глазам.

— Одинцов не был скупердяем. И никогда не был жадным. Платил щедрые алименты жене, даже после того, как дети повзрослели. Он регулярно отправлял им чеки. Поэтому они выросли беспомощными, всегда знали, что отец даст денег. И все равно детишечки были на него обижены. Он не уделял им внимания, весь свой пыл тратил на поиск антиквариата. Но по-своему их любил. А они уверены, что чеками он лишь откупался.

— Их можно понять, — мягко сказал я, и женщина кивнула.

— Конечно. Но он не такое чудовище, каким его выставляют. Просто ему нравилось купить дешевле, продать дороже. Для него это была игра. Цель была не в деньгах, а в том, чтобы выгодно заключить сделку. Но азарт порой действительно затмевал его разум.

— Понимаю. Со мной такое бывает при реставрации особенно ценных вещей. Тоже вхожу в раж, — поделился и уточнил: — Значит, Одинцов рассказывал вам про коллекцию Долгоруких?

— Немного, — кивнула она. — Больше сам с собой разговаривал. Бывал ночью в кабинете, я слышала. «Куда же продали… Как его найти…» — она подражала его глухому голосу. — Этот гребень он выкупил случайно. У какого-то забулдыги, который принес его в свернутой газете. Я даже успела рассмотреть кровь на бумаге. Сразу поняла, что не к добру. Все это дурно пахнет. Глеб Савельевич увидел мое беспокойство, закрыл дверь и долго общался с гостем.

Появившаяся возле стола официантка сняла с подноса чашку, которую поставила перед Анной Борисовной. Та инстинктивно взяла чай и сделала глоток. Ей нужно было немного успокоиться, волнение выдавали дрожавшие руки. Но теперь она хотя бы перестанет теребить ремешок сумки.

— И он, конечно же, все равно его выкупил… — вернулся я к разговору.

— Да… — рассеянно протянула собеседница. — К нему нередко заходили сомнительные люди с вещами, которые добыты не совсем законно. И он не мог устоять. И выкупал большую часть таких вещей, если понимал, как потом это все прикрыть и не попасть в соучастники. У него уже имелся негативный опыт в прошлом, так что он стал очень осторожным.

— А что случилось? — живо полюбопытствовал я.

— Одинцов чуть не попал в лапы жандармов. Но то была не его вина. Остап Игнатьевич, антиквар, с которым он по молодости сотрудничал, сильно подставил Глеба Савельевича. Вот тот был настоящим исчадьем ада, хотя про мертвых так и не говорят… Но иных слов у меня для него нет.

— Это тот самый антиквар, который умер лет десять назад? — уточнил я. — И тоже при странных обстоятельствах?

Она кивнула и сделала еще глоток. Солнечные зайчики разбежались по столешнице, отражаясь от позолоченного ободка чашки.

— Сначала они вроде как были партнёрами не разлей вода, — пояснила она. — Но это было давным-давно, еще до моей службы. Остап Игнатьевич втянул его в мутные сделки, они выкупали что-то с черных рынков, приплачивали жадным жандармам, чтобы те закрывали на такое глаза. Но когда дошло до вымогательств и шантажа, Глеб Савельевич начал сдавать назад. Остапу Игнатьевичу это не понравилось. И он подставил его. Деталей я не знаю, но с тех пор репутация Глеба Савельевича была запятнана. И они больше никогда не общались.

— Интересно, — пробормотал я, задумчиво потирая ладонью подбородок. — Значит, они друг друга ненавидели?

— Да. Но никто никому не мстил, если вы об этом. Да и рассказать я собиралась не про их былую дружбу, а про то, что у Глеба Савельевича появились сомнительные связи. Одна такая, возможно, и стала причиной его гибели.

Я придвинулся ближе, солнечные зайчики тут же пропали со стола, перебитые моей тенью.

— Та выемка, которую вы нашли. В ней хранился защитный амулет. Если я правильно все понимаю, это медальон-ловушка.

— Ловушка?

— Для духа, — пояснила она. — То есть, изначально это был простой медальон, который был куплен у кого-то с рук. Он был очень симпатичным, серебряным, изящным, но особой ценности не представлял. Однако много значил для Глеба Савельевича. Это была первая вещица, которую он выкупил после разрыва связей с Остапом Игнатьевичем. Он увел ее у него из-под носа, когда тот замешкался. Там уже даже был составлен договор на выкуп, но Остап сбивал цену, делая вид, что вещичка того не стоит, хотя и очень хотел ее выкупить. А Глеб Савельевич приехал за полчаса до подписания договора, предложил цену чуть выше той, что предлагал Остап, и забрал себе медальон. И позже… — она понизила голос, — отправился на тринадцатую линию Васильевского острова. Там жил и, вероятно, до сих пор живет человек, который зачаровывает предметы. Синод давно предал его анафеме, а у жандармов он в розыске, но деятельность свою вести ему это не мешает. Говорят, его не так просто найти, хотя все знают адрес. Видите, даже я знаю примерное место. Но попасть к нему невозможно, если он сам не захочет вас пускать.

— Черная магия? — уточнил я.

— Чернейшая, — прошептала женщина, и мне показалось, что на мгновение в ее глазах мелькнул страх.

— Он нас не услышит, — успокоил я, пододвигая ей булочку. В этот раз женщина не стала отказываться. То ли заедала стресс, то ли действительно проголодалась.

— Глеб Савельевич пришел к нему, чтобы сделать из этого медальона защитный оберег. И как я поняла, колдун запечатал в нем духа, который сам по себе никому навредить не мог, не носителю, ни окружающим, но обладал каким-то защитным свойством.

В памяти тут же всплыли висевшие над камином часы в поместье Рыбаковой. В них тоже был заключен демон, но он выполнял вовсе не защитную роль. Хозяйка особняка не старела. И пока демон был запечатан и подчинен механизму, который стоял, возраст женщины тоже застыл. А потом один умник их починил, и демон вырвался на свободу, вернув хозяйке ее годы.

— А вы уверены, что медальон имел защитные свойства? Судя по всему, со своей задачей запечатанный в нем дух не справился.

Она взмахнула рукой и тут же прикрыла ею рот.

— Не знаю, молодой человек, не знаю! Говорю, что помню, — пробормотал она сквозь пальцы.

Женщина явно испытывала страх перед этой вещью. Торопливо поставила сумку на стол, вынула расшитый красивой церковной вязью сверток ткани. Развернула, показав мне небольшую шкатулку, рассчитанную на несколько украшений. Та была также расписана узорами, по центру красовался витой крест.

— Вот, держите, смотрите, — собеседница раскрыла шкатулку и подвинула мне, чтобы я достал медальон самостоятельно, словно не хотела касаться этого предмета. — Может, что-то сами поймете. Больше я хранить это у себя не желаю. Я богобоязненный человек, мне к таким вещам даже прикасаться страшно.

— Могу взять его? — уточнил я.

— Да, — всхлипнув, ответила она. — Мне не по силам нести эту ношу,

Я взял медальон. Остаточный шлейф темной энергии был едва уловим. Считывался четче, но был таким же слабым, как выемка в фортепиано.

— Одинцов держал его в кабинете? — поинтересовался я. — Или носил с собой?

— Иногда носил на груди. Но встречал мой неодобрительный взгляд, и со временем начал носить в кармане. Но только на важные сделки. А так — все больше в кабинете оставлял.

— Но вы же при всей неприязни к объекту все равно играли для Глеба Савельевича на том инструменте?

Она лишь пожала плечами:

— Что поделать? Я старалась играть церковные песнопения, чтобы как-то выровнять счет. Защитный амулет хоть и крепко сдерживал духа, но мне все равно было не по себе. Но церковные гимны добавляли помещению Света, так что мне было в радость там играть.

Меня поразила эта история. Но не потому, что она поведала важные для дела факты. Ее любовь к Одинцову была полностью иррациональной, но при этом чистой и светлой. И мне все равно казалось, что так быть не может. Даже если его репутация была приукрашена в худшую сторону, он все равно не выглядел завидным женихом. Да и Анна Борисовна от него ничего не просила. Их роман был воздушным, эфемерным, но при этом вполне реальным, построенным на по-настоящему сильном чувстве. И то, что она забрала гребень себе, не делает ее ни меркантильной, ни подлой. Она взяла на память вещь, которую он собирался ей подарить. И даже если вдруг она об этом соврала, все равно заслуживала получить что-то на память за долгие годы преданной службы и любви.

Я повернул медальон и заметил там насечки, которые точно наносились уже после создания изделия.

— Защитные письмена, — произнесла она. — Тот колдун нанес их, чтобы медальон стал ловушкой для духа.

— А духа тоже он туда подселил? — спросил я, разглядывая, как переливаются плетеные серебряные узоры на солнце.

— Не знаю точно, но, мне кажется, нет. Возможно, дух уже был там, просто его подчинили этими символами и заклинаниями. Тут ничего толком не могу поведать. Знаю лишь, что он специалист по таким ловушкам. Способен превратить что угодно в логово демона. И подчинить любому заклинанию. Хоть защитному, хоть любовному, хоть убийственному. На все руки мастер, — с грустью произнесла она.

— А как вы поняли, что вещь сыграла роль в гибели Одинцова?

— Вот, смотрите, — она перевернула медальон вверх. — Видите трещину на изумруде? Идет вдоль всего камня. Так вот, совсем небольшая появилась, когда Глеба Савельевича чуть не сбила машина. Он сказал, что была угроза жизни, но, скорее всего, без летального исхода. Но Одинцов чудом успел увернуться, а машину занесло и почти его не задело. И когда я зашла в кабинет, обнаружила тело, то увидела, что камень треснул. Это значит, что он отработал свой долг. Выполнил роль. Видимо, дух вырвался. Но мне все равно жутко держать эту вещь у себя.

Экономка допила чай и откинулась на спинку плетеного стула, будто бы подсознательно увеличивая дистанцию между медальоном и собой.

— А вы не знаете, как мне найти этого колдуна?

— Тринадцатая линия Васильевского острова. Слышали про «Светящуюся арку»?

— Нет, не припомню такую.

— Там есть длинная арка, в здании, которое когда-то служило бесплатным жильем для бедных прихожан Андреевского собора, — охотно пояснила женщина. — Особое место. Таинственное. Сильное. Где-то там и поселился этот колдун. Но как его найти — не знаю. Ни квартиры, ни ориентиров. Вам вряд ли удастся связаться с ним. Как уже говорила, к нему не прийти, если он сам не захочет. А Глеб Савельевич был с ним знаком. И, возможно, имел какой-то пропуск.

— Интересно… — задумчиво произнес я, припоминая, как недавно сам прошел на закрытый аукцион, имея в кармане карточку, послужившую пропуском. Возможно, у колдуна была похожая система. Специальная визитка, открывавшая проход или еще что-то подобное. И без него я и правда не смогу пройти туда, куда путь закрыт. И если подобная визитка лежит у Одинцова в кабинете, то наверняка в сейфе или запертом ящике стола. И взламывать или требовать открыть ни то ни другое мы не сможем. Так что придется искать иные способы.

— Спасибо вам, Анна Борисовна, — поблагодарил я собеседницу. — Вы очень мне помогли.

— Не за что. А еще, мне кажется, я предугадала его смерть, — с грустью произнесла собеседница, и я не стал ее перебивать. — В тот день утром он позвал меня в кабинет. Сказал, чтобы я сыграла. Сел в кресло, закрыл глаза. Я играла часа полтора, наверное. Глеб Савельевич потом встал, подошёл ко мне и сказал: «Я проморгал шкатулку из коллекции Долгоруких. Она была у меня, а я ее продал. Считай за бесценок. Она стоит в разы больше. А я ее продал… Дурак». В глазах его горел нездоровый блеск. И я поняла, что он одержим идеей собрать весь ансамбль. Чего бы это ему ни стоило. И это стоило ему жизни… Через два часа я нашла его, и было уже поздно.

Женщина замолчала. На секунду показалось, что сейчас расплачется, но она только тихо втянула воздух.

— После смерти… — экономка смотрела прямо перед собой, не на меня, — в кабинет никого не пускали. Только жандармы, эксперты. Я зашла, когда меня попросили проверить, ничего ли не пропало, и заодно узнать, о чем мы разговаривали ранее. Когда жандарм отвернулся, я вынула гребень из потайного ящика стола и спрятала в кармане юбки. Сердце колотилось как бешеное, но я должна была его забрать. Последняя вещь, которая связывала меня с ним. Которая забрала его у меня. Если бы он не выкупил тогда этот гребень, был бы жив, я уверена. И теперь он мой. Я буду носить его в память о Глебе Савельевиче, чтобы помнить, о его страсти к работе. Это и придавало ему жизни, и это же отняло ее.

Экономка перевела взгляд на меня.

— Знаю, что наследники… — губы ее скривились, — они всё равно всё распродадут. Для них это просто деньги. А для меня память.

— Нисколько не осуждаю вас, — мягко произнес я. — И ничего не скажу про то, что гребень вы забрали сами. Не бойтесь. Его не приобщат к делу.

— Спасибо, — она склонила голову, пряча глаза. — А медальон теперь ваш. Пусть он приведет вас к разгадке. И к колдуну. Мне кажется, разговор с ним вам тоже поможет…