Реставратор 2

Глава 15 Осмотр

Утро было занято работой. Михаил прекрасно справлялся с простыми задачами, я показал ему еще несколько приемов по реставрации лепнины и по золочению рам. Почему-то именно работа с резными и узорными поверхностями нравилась ему больше всего. Но и обучиться работе по очистке икон от застарелой краски он тоже горел желанием. Хотя было видно, что это скорее для повышения квалификации, а не по зову сердца.

При реставрации одного небольшого образа я как раз продемонстрировал рабочее плетение по очистке. Михаилу оно понравилось, и он принялся активно повторять. Оно давалось тяжело, но я подбадривал, что обычно это изучают на курс позже и на овладение навыком на должном уровне требуется не один месяц учебы.

В приятных рабочих хлопотах мы трудились все утро, а ближе к полудню меня отвлек зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат, на экране высвечивался номер Николая. Принял звонок:

— Слушаю.

— Привет, реставратор, — послышался из динамика веселый голос приятеля. — Как ты? Отошел от вчерашнего?

— Ага, — коротко ответил я.

— Это хорошо. А то я уже переживал, что тебе потребуется реабилитационный психолог.

— За счет жандармерии? — хитро уточнил я.

— Ага, держи кармана шире, — был мне ответ. — Ладно, шутки в сторону. Я чего звоню. Получил я бумагу. Можем ехать к Одинцову.

— Когда?

— Давай через пару часов, — ответил приятель.

— Хорошо, — произнес я. — Тогда встретимся у дома.

— Заметано. До встречи.

Собеседник завершил вызов, я же убрал телефон в карман. Взглянул на Михаила.

— На сегодня хватит. Идем.

— Но. — запротестовал было парень, но я повторил:

— Идем.

Михаил взглянул на недоделанную работу, вздохнул, но спорить не стал. Встал из-за стола и последовал за мной в гостиную, где уже сидела Настя.

— Итак, дамы и господа, — хитро начал я, вынимая из заднего кармана два конверта. — Вы хорошо постарались, сняли с меня часть задач и поэтому…

Я протянул им конверты. Сотрудники сначала удивленно на меня посмотрели, переглянулись, а потом взяли их, раскрыли и заглянули внутрь…

— Нет, я не могу, — запротестовала Настя. — Я и так недавно вас подвела, а это…

— Мы уже все прояснили, — успокоил я девушку. — К тому же ты потом очень помогла, устроив встречу с директором музея.

— Я тоже не возьму, — Михаил отложил конверт.

— Отставить бунт! — скомандовал я. — Кто здесь начальник?

Я строго посмотрел на них. Ребята переглянулись, заулыбались моей напускной строгости, Настя даже прыснула от смеха, прикрывая лицо ладонями.

— Это вклад в ваш энтузиазм, — произнес я. — Чтобы вы не разбежались и продолжали работать на меня, приобретая не только опыт, но и карманные деньги.

— Карманные? — удивился Михаил. — Это же полноценная зарплата!

— У нас довольно щедрые клиенты, так что вложения в мастерскую начинают потихоньку отбиваться.

Настя покачала головой, но конверт все же взяла. Хотя, судя по ее лицу, решение далось ей нелегко. Михаил последовал ее примеру.

Я довольно хлопнул в ладоши:

— Вот и чудно. А теперь, прошу меня простить. Мне нужно отлучиться по делам жандармерии. Если задержусь меня можно не ждать.

От этой новости, Настя и Михаил чуточку погрустнели. Судя по их виду, им страсть как хотелось узнать о подробностях расследования и моего посещения аукциона. Но они прекрасно понимали, что распространяться об этом не стану. Зато они смогут обсудить все, пока меня нет и выдвинуть свои теории. Это могло их хоть немного сблизить и растопить лед, возникший с первого дня знакомства.

— Я доделаю дела в мастерской, — произнес Михаил, и я кивнул:

— Особо не увлекайся.

С этими словами, я направился на второй этаж, чтобы быстро переодеться и привести себя в порядок.

Такси довезло меня до нужного адреса минут за двадцать. Почти без пробок, редкая для столицы роскошь. Пока мы ехали, успел пройти лёгкий дождь: стекло покрывалось редкими каплями, которые растянулись, исчезли, а на небе снова показалось солнце. Над крышами, между домами, протянулась блеклая, но все же заметная радуга, а в воде канала она расплывалась цветными пятнами, смешиваясь с отражениями фасадов и мостов.

Дом Одинцова был частью старого фонда. Пятиэтажный, с лепниной, высокими окнами и тяжёлыми дверьми. По рассказам Николая я уже знал, что у Одинцова была здесь роскошная двухуровневая квартира. И я был уверен, что предприимчивость антиквара здесь сыграла не последнюю роль, он знал, как заработать и на кого надавить, чтобы получить желаемое. Только вот даже при таком раскладе, рыбы покрупнее, вроде Мясоедова, были ему не по зубам.

Авто остановилось у нужного дома и водитель произнес:

— Прибыли.

— Спасибо.

Я вынул бумажник, отсчитал нужную сумму, протянул водителю и вышел из салона. Николай уже ждал меня на улице, у входа в парадную. Он опять приехал раньше меня, и мне уже становилось стыдно. Впрочем, я быстро себя успокоил: у него была машина. Я же полностью зависел от извозчиков. Но не было похоже, что он злится и ожидал слишком долго. Приятель был максимально расслаблен: руки в карманах, плечи расправлены, никакого напряжения ни в теле, ни во взгляде.

— Вовремя, — кивнул он, будто считав мои мысли и развеивая тревоги. — Пойдём знакомиться с наследничками.

Мы вошли в прохладный подъезд: светлый, чистый, ухоженный. На потолке круговая лепнина, расходившаяся, словно круги на воде, от массивной цепи, на которой висела старинная люстра с десятком ламп. Мы поднялись на третий этаж по ступеням широкой, чуть стёртой лестницы. Николай нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок — створка приоткрылась.

В дверях появился один из наследников антиквара, Мужчина лет сорока пяти, в дорогой, но немного не по фигуре сидящей рубашке. Очки в тонкой оправе добавляли образу интеллигентности, а зачесанные набок аккуратно стриженные волосы делали его похожим мужчин, которых женщины характеризуют как «маменькин сынок». Но при этом выглядел он все равно очень располагающим к себе и деловитым. За его плечом в глубине коридора тут же мелькнула вторая фигур, похложая на открывшего нам дверь. скорее всего, это был близкий родственник, но с более тяжёлой челюстью и крайне недовольным взглядом. Он был моложе, но при этом выглядел суровей старшего. И чуть менее «домашним». Шрам над левой бровью добавлял образу дерзости и фактуры.

— Добрый день, — представился Николай. Достал из кармана удостоверение и показал его открывшему. — Мы по поводу кабинета вашего отца.

— Да-да, конечно, — первым отозвался тот, что открыл дверь. — Проходите. Меня зовут Анатолий. Мы вас ждали.

Нас провели в гостиную. Второй брат следовал по пятам, словно тень. Рассматривал нас придирчиво, напряжено сопел, но не произнес ни слова. До тех пор, пока мы не вышли в к лестнице на второй этаж.

— И долго еще кабинет будет опечатан? — все-таки спросил он.

— Идет расследование. Опечатать кабинет было, скорее, просьбой. Вы можете использовать его, но мы бы пока не рекомендовали, если хотите все-таки узнать, что произошло с вашим батюшкой. Все-таки, вам достанется весьма богатое наследство. Наверное, разобраться причинах смерти — это меньшее, что все мы можем сделать для покойного, — как бы невзначай надавливая на чувство вины, проговорил Николай, перекрестился и добавил: — Упокой Творец его душу.

Мужчина кивнул, тягостно вздыхая.

— Да и это окончательно снимет с вас все подозрения. Все-таки наследников, кроме родных детей, у него больше нет, — добавил Николай, пристально наблюдая за реакцией.

— Конечно, мы бы очень хотели разобраться в причинах, — вклинился один из братьев, поправляя на носу очки. — И будем всячески содействовать.

Не то намек Николая сработал, активируя услужливость наследника, не то он действительно хотел разобраться во всем.

— Я провожу вас, — предложил он, пропуская нас первыми пройти по лестнице.

Не мог не отметить, что она смотрелась здесь инородно. Таких лестниц просто не бывает в подобных домах. Металл, дерево, аккуратная работа, но слишком декоративная. Здесь Одинцов просчитался: опираться на эти перила я бы не посоветовал никому. Да и по стилю, и по расположению лестница выбивалась из общей концепции планировки помещения. Когда-то антиквар, похоже, решил, что один уровень ему тесен, выкупил вторую квартиру этажом выше и связал две квартиры в одно владение этой витой конструкцией. Но были и плюсы, она не скрипела.

Второй брат проследовал за нами. Оба двигались так, словно уже обжились в квартире: деловитые, придирчивые, с видом людей, которые мысленно уже примеряют к себе каждый предмет. И мне стало любопытно, остальные наследники уже тоже обосновались здесь? Или братья были самыми расторопными.

На втором этаже у окна я заметил женский силуэт. Но это была не наследница. Экономка тут же догадался я. Женщина поливала цветы. В каждом ее движении читалась усталость и тоска, но при этом весь ее вид говорил, что в этом доме хозяйка она. Даже если прав на это у нее нет. На ней, судя по всему, держалась вся жизнь, пока Одинцов был жив. Дети никогда с ним не жили. И поэтому теперь казались здесь чужеродными. Смотрели на все так, будто воришки, что прицениваются и только и ждут, когда погаснет свет и все покинут дом, и это позволит им набить карманы.

Да и между собой братья переглядывались как чужие. Враждебно, но с той настороженной холодностью, которая бывает у людей, вынужденных делить то, что делить ни с кем не хочется. Один остановился у стеллажа с фарфором, второй демонстративно прошёл мимо, даже не взглянув на нас. И в этом жесте было больше недовольства, чем в любом слове.

— Анна Борисовна, расскажете, где что у батюшки хранилось в кабинете? — попросил старший.

Экономка поставила лейку на этажерку и с уталым вздохом произнесла:

— Да, конечно.

— Пожалуйста, — попросил он, сложив ладони вместе. — Мы же все хотим узнать, как так вышло. И если кто-то виновен в его смерти, будет правильным найти его и передать в руки закона.

Она вздохнула, протерла ладони о передник и пошла к кабинету, увлекая нас за собой. На двери кабинета всё ещё висела опечатка — аккуратная полоска бумаги с печатью и датой, натянутая между косяком и дверью. Николай сорвал пломбу и открыл дверь, пропуская нас с Анной Борисовной внутрь.

Женщина вошла и встала сбоку от проема, ожидая указаний. В хорошо освещенной комнате было хорошо видно усталость и печать если не уныния, то безразличия к жизни. Я припомнил, что Николай упоминал, что женщина испытывала теплые чувства и привязанность к Одинцову. И это поразило меня. Она действительно скорбела. А ведь он был не самый приятный персонаж. Ни его кто-то полюбил. Правильно говорят, что пути Творца неисповедимы.

За её спиной, в дверном проёме, виднелись любопытные лица наследников: младший привалился к перилам лестницы, старший вытянул шею, любопытно заглядывая внутрь. Глаза плотоядно бегали по полкам и сервантам, на которых стояли редкости.

— Господа, — Николай обратился к ним, вежливо, но твёрдо. — Прошу остаться снаружи. Внутри лишние люди будут абсолюно ни к чему. Нам нужно осмотреться и задать пару вопросов Анне Борисовне. Если что-то потребуется, мы позовём.

Братья обменялись недовольными взглядами, но спорить не стали. Один из них демонстративно пожал плечами и отступил, другой сунул руки в карманы, всё равно оставаясь на линии зрения настолько, насколько позволяли приличия.

Николай мягко прикрыл дверь, оставляя небольшую щелочку, но при этом отсекая любопытные взгляды и приглушённый шёпот недовольных наследников, которые, наверное, впервые за несколько лет сплотились против общей проблемы.

Было видно, что Одинцов не общался с детьми. Наверное, даже не потому, что их не любил. Просто больше он любил диковинки. Да и в целом — работа была его жизнью. И если он женился по молодости, завел детей, то потом, вероятно, обрел свою основную страсть — поиски антиквариата и его удачна перепродажа.

— Осматривайся, — произнес Николай. — Если будут вопросы — задавай. Наследников тоже можем допросить, сказал он чуть громче. Либо здесь, либо в отделении.

После этих слов мы услышали шаги по лестнице. Николай улыбнулся и подмигнул. А замет подошел к экономке, предложил сесть в кресло и начал дежурную беседу.

Я начал медленно обходить кабинет по периметру. Первым объектом стал рабочий стол антиквара. Массивный, дубовый, стоявший почти по центру, ближе к окну. Всё было как на тех фото, что показывал Николай: стопки бумаг в аккуратных пачках, пресс-папье с агатовой ручкой, лампа с зелёным плафоном, даже карандаш возле нее лежал под тем же углом. Ни следа борьбы, ни беспорядка. Одинцов просто сидел здесь, работал — и умер. Я коснулся столешницы кончиками пальцев, прислушался к энергии: ровная, нейтральная, с лёгким налётом усталости и беспокойного нрава хозяина. Ничего подозрительного. Никакой крови и боли. Никаких криков. Предметы не впитали ничего кроме легкой нервозности и базовой раздражительности, присущей Одинцову.

Пока я впитывал все, что были готовы рассказать мне вещи, приятель пытался расположить к себе женщину. Не давил вопросами, проявлял сочувствие, отвлекал: спрашивал о самочувствии, о том, как она теперь здесь работает на новых будущих хозяев, не обижают ли ее по части жалованья. Женщина чуть оживилась, отвечала коротко, но без прежней усталости и замкнутости — видно было, что Николай умеет задать тон беседе.

Я несспешно прошёлся вдоль полок. Кабинет был настоящим музеем в миниатюре: верхние ярусы — фарфоровые сервизы, тонкой работы, с золотым ободком и миниатюрными гербами, им лет по двести, не меньше; внизу серебряные шкатулки с гравировкой, вазы из хрусталя с цветочными мотивами, перьевые ручки в чехлах из слоновой кости. По центру красовались механизмы: изящные карманные часы с репетиром, барометры с латунными циферблатами, даже пара прототипов каких-то приборов, похожих на ранние телескопы или компасы изобретателей прошлых веков.

Картины на стенах также вызывали интерес. Это были пейзажи, портреты в тяжёлых рамах, натюрморты с фруктами и вином. Всё дышало историей, деньгами, вкусом.

Я касался каждого экспоната — незаметно, пальцами по краю, — считывая энергию. Фарфор — чистый, как слеза, с лёгким эхом былых приемов. Шкатулки — нейтральные, с отпечатками множества рук, но без тьмы. Часы тикали тихо, равномерно, задавая ритм всему в этом помещении. Картины тоже не молчали, натюрморты веяли пылью веков, портреты интригами, а пейзажи щемящими чувствами тоски и любви к местам, изображенным на них. Ничего одержимого, ничего опасного. Обычный кабинет коллекционера, где вещи собирают для статуса, а не для ритуалов. Где витает много разных эмоций, наслоенных друг на друга. Тихих, едва уловимых, но осязаемых, если имеешь дар как у меня.

А вот у стены, рядом с журнальным столиком и парой мягких кресел, стояло фортепиано. Темно-бордовое, полированное, когда-то рождавшее прекрасные звуки, а теперь — веящее чем-то странным. Чем-то астральным, но будто бы стертым из нашей реальности. Будто бы от энергии остались одни только брызги. Как если бы на месте преступления пытались смыть кровь, но проморгали несколько капель, разлетевшихся в момент трагедии.

Я подошёл ближе, положил руку на крышку, под которой были клавиши. Пальцы машинально повторили движение, с которого начиналась моя любимая партитура, которую я играл в детстве с репетитором.

Этим касанием попытался считать энергию четче. Но фортепьяно не давалось. Не потому что сопротивлялось, а просто молчало, будто бы было лишь немым свидетелем, который при всем желании не может ничего произнести. Я поднял руку выше, касаясь верхней крышки, под которой скрывался механизм.

И теперь почувствовал легкий «сквознячок» энергии. Не массивный всплеск, тонкую струйку. Недавний, мощный, но… будто очищенный. Словно разразилась буря, но мы пришли когда она улеглась, унося с собой последствия разрушений и оставив лишь пустое поле.

Странно было то, что я ничего не мог разобрать: свет или тьма — загадка. Энергия здесь пульсировала остаточным эхом, и я такого не встречал никогда. Ни чистый Свет, ни знакомая тьма, а что-то гибридное, слоистое, как масло на воде.

Поднял край скатерти, которой был накрыт верх инструмента. Под ней — ровная полировка, ничего необычного. Но Анна Борисовна вдруг дёрнулась: рука её взметнулась в моем направлении, она подалась вперед, хоть и сидела на месте. Но тут же замерла. Осеклась. Опустила руку назад на колени, едва заметно побледнела и отвела взгляд. Николай тоже это заметил, но не понял, что произошло.

— Вы что-то хотите спросить у моего коллеги? — обратился он к женщине.

— Нет, нет. Хотела сказать, что там пыльно, только и всего.

Но я понял, что она врет. Николай кивнул и что-то еще у нее спросил. А я кожей почувствовал, что она соврала. Дальше отдернул край скатерти, обнажая верхнюю крышку. Здесь что-то было. Что-то важно. То, к чему она не хотела меня подпускать.