Российские Колумбы

ХИЖИНА БОБИРЫ

Среди бескрайних тундровых болот, покрытых рыжеватым мхом и редкой осокой, выделялся островок лиственниц. Корявые, бородавчатые деревья сутулились на небольшом ягельном мыске. Петляя по лесу, мы обходили чащобы, завалы комлистых валежин. Продвигаться без рубки становилось невозможно.

Взмыленные олени остановились, шоркаясь головами о вьюки. Они судорожно вздрагивали, пытаясь спугнуть назойливых паутов.

Дым костра успокоил оленей. Услышав, как где-то тревожно взвизгивает наша собака Угрюм, я взял карабин и отправился к ней.

В зарослях лиственниц на берегу небольшого ручейка приютилась крохотная избушка. У плотно закрытых дверей поскуливал Угрюм. Ветхая избушка наполовину вросла в землю, бревенчатые стены обметало седым лишайником. Время уничтожило всякие признаки троп, ведущих к заброшенному жилью. На плоской задернованной крыше среди веток багульника возвышалась засохшая березка. Когда-то уединившееся деревцо прижилось, но мало оказалось земли и влаги на крыше мертвого жилища, и березка засохла.

Видно много десятков лет назад какой-то одинокий скиталец оставил свою крохотную хибарку. За сотни километров нет ни одной фактории[7] до самых берегов Ледовитого океана.

Подошедший каюр Филипп Демидович с опаской обошел полусгнившее строение. С трудом мы открыли замшелую покосившуюся дверь. Из темноты пахнуло плесенью. Несколько сгнивших бревен потолка уткнулись концами в пол. Вместо окон прорублены квадратные маленькие отверстия. Вдоль стены чернеют истлевшие нары. Затаившаяся избушка дышит промозглой сыростью. В углу возвышается груда трухи. Демидыч, ковыряя палкой гнилье, извлек из кучи истлевший берестяной туесок с осколками напильника. Среди них лежало распиленное железное кольцо. Здесь же, среди истлевших оленьих шкур, нашлись две ржавые гильзы и ружье. Из-под завалившихся нар каюр вытащил изъеденные ржавчиной кандалы.

Звон кандалов словно разбудил тундру. С озера поднялись гагары, тревожно перекликнулись журавли. Испуганный Угрюм замер на мгновение, обнюхивая гремучие цепи в руках Демидыча.

Клочки пожелтевшей бумаги, уложенные в углу нар, не сохранили никаких надписей.

Полдня мы ворошили затхлую рухлядь, но ничего больше не нашли. Почему беглец оказался здесь? Кем он был? Преступником? Эти вопросы нам не давали покоя.

Год спустя мне удалось найти на них ответы. Житель поселка Таймыр, старый эвенк Топтогыр, оказывается, знал владельца заброшенной вдали от стойбища избушки. И вот что он поведал.

…Однажды в стойбище появился молодой эвенк и рассказал, что нет теперь царя и купцов нет. И что у богатеев оленей надо забирать и делить между бедными. Пришелец собрал оленеводов, охотников в один чум и подробно рассказал, что в соседних стойбищах уже раскулачены зажиточные эвенки. Паренек бойко читал бумаги, объясняя происшедшие события. Обрадовавшиеся люди долго советовались, обсуждали, как лучше обезоружить богатых, что с ними делать.

Но кто-то выдал незнакомца. Богачи узнали о тайном сговоре, схватили ночью парня, заковали его в цепи. Губы проткнули железным кольцом, лишив пришельца возможности разговаривать. Купцы собрали жителей с надеждой, что чужак откажется от своих намерений при всем народе, но несгибаемым оказался Бобира, так стали называть молодого парня. Измученный, со сгустками крови на губах, Бобира не отрекся от своих убеждений.

От приезжавших в стойбище эвенки узнали, что действительно некоторые соседи освободились от порабощения.

Крепко охраняли закованного, но бедняки выкрали и увезли Бобиру на оленях в тундру. Скрываясь от преследования, он срубил хижину далеко от селений. Охотники снабжали своего товарища махоркой, мясом, мукой, солью. Скоро Бобира освободился от железной тяжести кандалов, перепилил и кольцо, сковывавшее губы.

Часто навещали эвенки своего любимца. К Бобире приезжали и из других стойбищ. Здесь, в далекой хижине, готовился план раскулачивания богачей.

Однажды после длинной зимней ночи над тундрой показалось долгожданное солнце. Дети барахтались в снегу, радуясь празднику весны. Взрослые, покуривая, стояли у чумов, всматриваясь вдаль. К стойбищу приближались оленьи упряжки. На передних нартах сидел Бобира. В тот день и началась новая жизнь для эвенков фактории.

Немногословный старик закончил рассказ, а меня заинтересовало, почему назвали парня Бобирой, жив ли он?

Эвенк задумчиво покачал головой, выстукивая пепел из трубки:

— Шибко мало, мало жил Бобира, помер. У нас значится Бобира, а по-вашему — «Рваная губа».