Шатун

Глава седьмая ТАЕЖНОЕ КРЕЩЕНИЕ

Не зря торопился Тимоха. Он как знал, что зима вот-вот завладеет лесом. Да и как не знать — все приметы о том говорили: и ясные безветренные дни, и иней по утрам, и ночные заморозки. Только-только успел он срубить избу и мягким мхом забить щели, тут сразу ударили крутые холода, а еще два дня спустя, глянув утром в маленькое окошечко, Тимоха не узнал своей полянки. За окном было светло и бело, как в ясную лунную ночь. Всю поляну засыпало снегом. Пни и кусты, словно испугавшись холода, нахлобучили белые колпаки.

— Ишь ты, за ночь как навалило! — удивился Тимоха.— Ну, да нам, Серко, и мороз теперь нипочем. Изба у нас ладная.

Серко не стал спорить с хозяином, хотя мог бы и возразить. Не больно ладная получилась изба у Тимохи. Со стороны похожа она была на приземистый белый гриб, притаившийся под деревом. Невысокая, плотная, как шапкой накрытая односкатной бревенчатой крышей. Но со стороны некому тут было разглядывать Тимохин дом, а внутри хоть и небогато была убрана избушка, но все, что нужно, было на месте: и подслеповатое окошечко, и низкая, но плотная дверь, и нары у стены, и потолок с накатом и с дымоходом. А посреди избушки, прямо на земляном полу, куча пепла и горящих углей. Не больно все красиво, не больно гладко да ровно, ну да ведь зато и сделано все одним топором.

Еще до морозов успел Тимоха справить себе новые лапти. Вытесал из сухого березового сучка кочедык, надрал бересты и, отдыхая от топора, плел помаленьку. Сплел и две морды. Рыбы стало ловиться больше. Ею одной они с Серком и питались. Изредка, правда, собирал Тимоха сухие ягодки черемухи да с болота приносил кислую клюкву. Ну да разве это еда? А рыба приелась. Хотелось мяса. Хоть тоже без соли, а все же казалось, что нет на свете ничего вкуснее мяса. О хлебе Тимоха и мечтать перестал, а о мясе мечтал. С малолетства привык к нему.

Когда совсем рассвело, Тимоха неторопливо вышел из избушки, прикрыл дверь и пошел побродить по поляне и по лесу, посмотреть, кто у него соседи. По первому снежку все видно. Как ни прячься, не спрячешься. Все, как на свежей бересте, написано, только умей прочитать. А уж эту таежную грамоту знал Тимоха, как поп Евангелие. Тимоха знал, а Серко еще лучше.

Вот рядом с жильем протянулась по снегу тоненькая извилистая цепочка из мелких частых ямочек. Это мышка пробежала — тоже лесной обитатель, соседка. Бегала куда-то по своим делам, а потом юркнула под валежину и там затаилась. А может, и нора у нее там, под валежиной.

А вот заячий след. Ночью, видно, приходил косой поглядеть на Тимохин дом. Вот тут посидел на задних лапах, да, видно, испугался чего-то: отпрянул в сторону и дунул в лес, в густой ельничек.

А вот еще следы — поменьше заячьих, покрупнее мышиных. Эти начались у большой сосны, а у соседней сосны так же неожиданно пропали. Тут и думать нечего: это белочка-несмелочка спустилась с дерева, прошлась по снежку и опять на сосну. А там, видно, с ветки на ветку, по своим высоким дорогам.

Разглядывая беличий след, Тимоха услышал собачий лай.

«На птицу»,— понял он по голосу и по привычке поспешил на зов. Так и есть: три красавца, черных, словно дегтем вымазанных, краснобровых великана важно сидели на толстых суках осины. Серко, задрав голову, бегал вокруг дерева, прыгал, лаял... А те не спеша повертывали головы, поглядывали вниз и будто нарочно дразнили собаку. Глухари не боялись, не улетали, будто знали, что Тимохе взять их нечем.

— Замолчи, Серко! — с досадой сказал Тимоха.— Нет у нас ружья. Пусть сидят, пойдем дальше...

У речки видел Тимоха след горностая. Лапки по две вместе. Скачки длинные. Горностай, должно быть, промышлял здесь у берега. Возле ивняка весь снег был вытоптан следами куропаток, но самих птиц Тимоха не увидел. Подошел поближе и только хотел раздвинуть кусты, куропатки белыми комочками дружно снялись и шумной стайкой перелетели на тот берег. На голых деревьях сидели тетерева, черные, как глухари. Вытягивая длинные шеи, они клевали березовые шишки и тоже будто знали, что нет у Тимохи ружья: не обращали внимания ни на Тимоху, ни на собаку — занимались своим делом.

На обратном пути, подходя к оврагу, Тимоха наткнулся на свежий медвежий след. Когти зверя глубоко отпечатались в мягком снегу.

Серко понюхал след, ощетинился, завизжал тихонько, прижал уши и хвост, тревожно завертелся у самых ног хозяина.

Тимоха нагнулся, пощупал след рукой. Совсем свежий след, еще и снег не успел затвердеть...

— Вот это сосед так сосед. Только что прошел. Близко крутится,— сказал Тимоха и приложил ладонь к следу.— Здоровенный! Смотри-ка, Серко, лапа пошире моей ладони. Шатун, видно. Ему бы лапу сосать, а он по лесу мотается...

«Не он ли мне приснился-то?» — вспомнил Тимоха свой страшный сон.

— Ну, пусть бродит, не встретиться бы только. И ты смотри, Серко, далеко не бегай. Не дай бог, задерет... А зимы, знать, еще не будет. Сойдет этот снег. Не станет Михаил Иванович по снегу в берлогу ложиться. Не бывало такого.

И тут вспомнил Тимоха: «Тятя сказывал, что дед мой, Игнатий, один, без ружья, с ножом ходил на медведя. Больше дюжины их уложил. И в пасть руку совал медведю, не страшился. Таежным крещением называл дед эти схватки...»

Тимоха глянул вниз, в овраг. Там вдоль ручья длинной цепочкой тянулись следы крупных копыт. Видно, лоси прошли, проложили за собой тропу.

«А вот это добрые соседи,— подумал он.— Раздолье здесь сохатому, пугать его некому...»

Многое рассказал Тимохе первый снег. Вечером, лежа на нарах в жарко натопленной хате, он перебирал в памяти увиденное за день и негромко делился своими мыслями с Серком:

— Богатое место наше, Серко. И зверя тут, и дичи немало. Да без ружья как его возьмешь, зверя-то или птицу? А тебе небось мяска хочется? Вот и мне хочется. Петли бы на зайцев поставить, так и то не поставишь — из чего их сделаешь, петли-то? А дома теперь и молоко, и хлеб — всё есть. И мясо каждый день едят, да не как у нас с тобой, а с солью. Нельзя нам с тобой домой-то. Тебе-то можно. Тебе что! А мне и тут плохо, а там и того хуже... Маму вот жалко, Серко. Тужит мама-то. И Фиска небось скучает... Взять бы ее, привести. Веселей бы нам стало. Только ей-то за что голодом мучиться? Нет, подождем. Обживемся, тогда и посмотрим.... Ну, спи, Серко, спи, утро вечера мудренее...

Через три дня наступила оттепель. Оголилась поляна, почернела речка. Пни сняли белые колпаки. С крыши потекла капель. С длинных, как плети, ветвей берез прозрачными слезинками посыпались на мокрую землю капли талого снега, словно белоногие красавицы березки успели привыкнуть к зиме и теперь до слез жалко было им с зимой расставаться.

Больше недели продолжалась оттепель. Погода хмурилась. Часто шли дожди, землю развезло. Тяжелые тучи ползли по небу так низко, что казалось, вот-вот зацепятся за макушки высоких елей, застрянут там и тогда конца не будет дождям. Свирепые ветры гудели над лесом, скрипели деревья. Некоторые из них, не выдержав жестоких порывов, с треском ложились на землю. Сыро стало в лесу. Зверье и птица — все попряталось кто куда. Забрался в свою нору и Тимоха. Только к речке и выходил — смотреть морды, да по опушке собирал сухих дровишек. Серко и тот заленился: сбежит с крылечка, круг-другой пробежится по мокрой земле — и домой. А дома ляжет поближе к костру и зубами ловко выбирает грязь из пальцев.

Рыбы тоже стало попадать меньше, но все же хватало им с Серком. Только больно приелась Тимохе рыба. По ночам снились туши вкусного мяса, полные чашки соли. Без них, казалось, и силы стало меньше в руках, и день ото дня тревожнее представлялось будущее. Из-за куска мяса, из-за щепотки соли готов был Тимоха пройти хоть сотню верст — да куда же пойдешь? Не в Налимашор же?

Скучное это было время... Но однажды под вечер вызвездило небо. Из-за туч выглянул остроконечный месяц, тускло осветил поляну. К ночи подул ровный северный ветер. А утром на ветках берез из застывших дождевых капель получились звонкие хрустальные бусины. Потом выпал новый снег и шел день за днем, становясь все глубже и глубже.

Разлапистые ветви елей и сосен отвисли под грузом снега, склонились кое-где к самой земле.

Из толстой осины Тимоха вытесал широкие лямпы[4], высушил их под потолком. Из лыка сделал завязки. Хорошо получилось. По свежему снегу как раз ходить.

И вот раз в морозное утро решил он побродить по лесу. Оделся, подвязал лямпы, но не успел и версты пройти, услышал неистовый лай собаки.

«На кого это она,— подумал Тимоха,— на лося или, не дай бог, на медведя?»

Он бегом бросился на лай.

Серко яростно лаял, кружась возле толстой ели, поваленной бурей. Вырванные из земли корни издали были похожи на огромную голову лохматого сказочного зверя.

Тимоха осторожно подошел к страшной валежине, оглядел ее со всех сторон. Снег кругом был нетронутый, чистый. Кроме Серка, никто тут не оставил своих следов. Тимоха подумал, что Серко зря поднял тревогу, но тут глубоко под корнями он заметил отверстие с чуть пожелтевшими краями.

«Берлога»,— подумал Тимоха и попробовал отозвать собаку. Но Серко не послушался. Взъерошив шерсть на спине и на шее, широко раскрыв полную острых зубов пасть, Серко со всех сторон кидался к берлоге с громким свирепым лаем. Казалось, что пес вот-вот бросится в темную дыру.

— Погоди, говорю, Серко,— строго сказал Тимоха и пригрозил собаке кулаком.— Погоди, говорю, а то неладно получится: и тебя задерет хозяин, и меня не помилует.

«Уйти нам, может,— подумал он про себя,— на утро оставить? Так теперь уж нельзя. Потревожил его Серко. Ночью поднимется да уйдет хозяин. А какой он тут залег? Кто его знает. Хорошо, как молодой, а ну как тот шатун?»

В это время Серко замолчал на секунду, и из темной норы послышался шорох. Серко испуганно отпрянул назад, но в ту же секунду снова бросился к берлоге, заливаясь громким, отчаянным лаем.

— Ну, видно, проснулся. Теперь уж его не удержишь,— прошептал Тимоха и громко добавил: — Господи благослови, коли так.

Он выхватил топор из-за пояса, вонзил его в ствол дерева. Скинул лямпы, выдернул нож из чехла, тряхнул плечами, широко расставил ноги и замер, пристально глядя на круглую дырку в снегу.

Он занес нож...

И вдруг снег шевельнулся, раздался в стороны. Из норы показалась медвежья морда. Собака опять отскочила назад, будто уступая дорогу лесному великану. Медведь стремительным рывком выскочил из ямы и бросился наутек. Серко мгновенно промелькнул у него перед носом и вцепился в «штаны» зверю. Как ошпаренный, медведь повернулся кругом, присел на задние лапы и замахал передними, норовя задрать собаку. Тимоха, до боли сжав зубы, стоял в сажени от зверя, в любую секунду готовый броситься в бой. Но было еще сомнение. «А может, уйдет стороной? — промелькнуло в голове.— Пускай идет. Здоров больно. Не осилю...»

Но тут медведь встал на задние лапы, выпрямился — огромный, лохматый. Раскрыл широкую пасть, заревел страшным голосом, мотнул головой и шаг за шагом пошел прямо на Тимоху. Вот пять шагов осталось, вот три, два... Но тут Серко снова подлетел сзади и зубами вцепился в мохнатый зад зверя. Медведь заревел громче прежнего, присел, обернулся. В это мгновение Тимоха бросился на противника, руками вцепился в его длинную шерсть и повалил зверя на снег. Он занес нож, но медведь сильным ударом задних лап сбросил с себя Тимоху, вывернулся и лапой, с размаху, ударил его по руке. Кровь брызнула из руки у Тимохи, нож выскользнул из кулака и утонул в снегу. Когтистая широкая лапа мелькнула перед глазами. Поддавшись страху, Тимоха двумя руками обхватил голову, защищая лицо. Но тут Серко изловчился и впился зубами в зад зверя, возле самого хвоста. Медведь присел. Тимоха снова кинулся на него, повалил в снег, одной рукой стараясь нащупать нож. Сцепившись друг с другом, медведь и человек копошились на снегу. Сильными руками Тимоха прижимал зверя к земле, но медведь пересилил. Он поднял голову, приподнялся, разинул страшную пасть. Взмахнув огромной лапой, острым, как нож, когтем рванул Тимоху по щеке, возле самого уха. Кровь ручьем хлынула из раны, окрашивая белый снег. Тут Серко сбоку налетел на зверя, но тот одним взмахом лапы отшвырнул собаку в сторону. Серко жалобно завизжал от боли, барахтаясь в глубоком снегу...

Клыкастая пасть рассвирепевшего зверя снова нацелилась на Тимохину голову. Казалось, еще мгновение — и острые клыки вопьются в череп. Но Тимоха левой рукой вцепился в густую, жесткую шерсть и оттащил от себя злобную морду. Медведь рывком мотнул головой, вырвался. Тимоха вновь потянулся к мохнатой башке, но промахнулся и угодил рукой в раскрытую пасть зверя. Сжав пальцы в кулак, он до локтя затолкал руку в горячую пасть. Медведь засопел и ослаб. Собрав последние силы, Тимоха снова прижал его к земле, с трудом поднялся на колени. И тут в примятом во время схватки снегу увидел кончик ножа. Завалив зверя на бок, он правой рукой дотянулся до ножа, крепко зажал его в кулаке и нанес удар.

Медведь судорожно задергал лапами, вздрогнул всем телом, и огромная голова безжизненно повалилась набок. Тимоха вытащил руку из пасти зверя, провел по окровавленной щеке и вдруг тяжело, точно куль соли, упал рядом с убитым медведем. И если бы кто со стороны посмотрел сейчас на недавних противников, не сразу определил бы, кто вышел победителем в этой страшной рукопашной схватке.

Исцарапанный, избитый Серко перестал визжать и скулить. Он осторожно подошел к хозяину, положил лапы ему на грудь, лизнул в щеку... Но Тимоха лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и Серко снова стал тихонько поскуливать.

Наконец Тимоха очнулся. Он повернулся на бок, приподнял голову. Серко, радостно повизгивая, завилял хвостом и принялся лизать ему лицо.

— Добрый ты мой...— проговорил Тимоха, погладив собаку.— Умный ты мой... Кабы не ты, не справиться бы мне с соседом.

Почувствовав боль на щеке, Тимоха приложил горсть снега к ране. Потом помыл снегом окровавленные руки. С трудом поднялся на ноги, отряхнулся.

Медведь неподвижно лежал на снегу. Из груди у него торчала рукоятка ножа. Вокруг широким алым пятном запеклась на шкуре густая кровь.

— Ну, вот и мы с тобой таежное крещение приняли, как дед-то говорил. Не поддались, значит, осилили своего соседа. Ну, а теперь, Серко, и тебе работа найдется. Сейчас свежевать будем, пока не остыл, а потом нарты сделаем да домой отвезем. Теперь мяса нам хватит. Вот так, Серко.