Шатун

Глава седьмая ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ

Незаметно промчался год над Горластой, а когда подошла осень, Тимоха снова надумал съездить в Богатейское. Хотелось посмотреть, какая жизнь пошла теперь в селе и в Пикановой, послушать, какие разговоры ходят о войне и о революции. Была надежда хоть что-нибудь узнать и про Фому.

Как только выпал первый снег, Тимоха собрался в дорогу. Взял сколько было пушнины, и своей и соседской, уложил в сани и вместе с Кузьмой Ермашевым тронулся в путь.

Фиса с Анкой вышли проводить мужиков до берега Горластой. Здесь Фиса обняла Тимоху, щекой прижалась к его бороде, перекрестила и сказала со слезами:

— С богом, Тимоша, береги себя...

Тимоха погладил Фисины плечи, молча сел в сани, дернул вожжи. Бабы долго еще стояли на берегу и печально смотрели вслед уходящим саням.

Первую ночь мужики опять ночевали в лесу. На второй день, к вечеру, приехали в Пикановую и подвернули прямо к крыльцу Прова Грунича. Матрена услышала, выскочила на крыльцо — думала, Пров вернулся. И хоть горько было так ошибиться, все равно от души обрадовалась, узнав Тимоху.

Мужики устали с дороги, намерзлись. Им бы спать, но все равно до поздней ночи не смолкали в избе разговоры.

Матрена и Глаша все, что знали, выложили мужикам: и то, что красные побеждают, и то, что Зарымов сбежал, и то, что войне скоро конец. А вот о Прове и Фомке ничего не сказали — сами не знали ничего.

Утром Матрена накормила мужиков на дорогу, напоила квасом, надела старую шубу и вышла на крыльцо проводить. Глаша сводила Бойкого к ручью, напоила коня и стала помогать Тимохе запрягать. А когда запрягли, сказала вполголоса:

— Дядя Тимоша, а я знаю, куда Авдей хлеб спрятал от красных...

— Хлеб, говоришь, спрятал? — удивился Тимоха.

— Ну да.

— Ну, спрятал, так что?

— Если тятю увидишь или Фому, ты скажи им, дядя Тимоша.

— Ладно, Глаша, увижу — скажу,— пообещал Тимоха, а про себя подумал: «Боевая девка, смелая!»

Война и правда подходила к концу. Летом закончились большие бои. Частями Красной Армии были освобождены Пермь, Кунгур, Екатеринбург и другие города. Остатки разбитых белогвардейских войск скрывались в лесах Севера. Они налетали порой на таежные деревни и села, грабили где что могли, убивали мирных жителей, вешали коммунистов...

Чтобы очистить край от белых банд, пришлось Советскому правительству направить в те места отряды Красной Армии. В общем, эти отряды успешно справлялись со своей задачей, но кое-где белые одерживали еще временные победы.

В ту осень белые бандиты налетели на Богатейское. Внезапно ворвавшись в село, они заняли его в надежде отдохнуть здесь после утомительных таежных походов, но уже через два дня отряд Красной Армии с боем овладел Богатейским и погнал беляков дальше на север.

Слухи о последних боях за Богатейское не успели еще дойти до Пикановой. Не знали об них и Тимоха с Кузьмой.

В то утро они выехали не спеша, рассчитывая еще засветло приехать на место. Дорога была легкая. Бойкий шел бодрым шагом, кое-где переходя на рысь. Всего верст шесть осталось до села, и вдруг на повороте дороги путники неожиданно встретились с длинным военным обозом. Солдаты ехали верхами и на санях. Иные шли пешком за санями с винтовками и с мешками за спиной. Лес разом наполнился скрипом полозьев, ржанием коней, криками и смехом солдат.

Тимоха принял в сторону, уступая дорогу. Дальше сворачивать было некуда — лес сплошной. Тимоха остановил Бойкого и ждал, что получится.

А получилось совсем нехорошо: как только первые подводы поравнялись с Тимохиными санями, два солдата свернули с дороги и подошли к саням.

— Чего везете, лаптежники, куда путь держите? — спросил один из них.

— В Богатейское, пушнинки немножко везем продавать,— ответил Тимоха.

— А может, красным чего везете? Признавайся, дед.

— Пушнину, говорю,— повторил Кузьма.— Вон она, в котомках лежит. А больше нет ничего.

Второй солдат похлопал Бойкого по лопатке и сказал одобрительно:

— А конь-то ладный. Сгодится...— Он взял рукой за вожжу и потянул на себя.— А ну, дед, поворачивай оглобли, да поживее!

— Чего же вы так-то? — сказал Тимоха.— Мы же мирные.

— Все мирные были, а теперь воевать стали,— сказал офицер, подъехавший к мужикам верхом на лошади.— Лесовики небось? Забирай их со всем — с конем и с санями! Довольно вам белку стрелять. Воевать с нами вместе будете. А ну давай поворачивай живее,— приказал он,— нечего тут с ними целоваться! Пошел! — крикнул он и, хлестнув коня нагайкой, выехал обратно на дорогу.

Солдат схватил Бойкого под уздцы, повернул его и вывел на дорогу. В сани к Тимохе сразу ввалились три здоровенных солдата.

— Вот и нам счастье подвалило,— сказал один из них.— Хватит ногами дорогу мерять. Пусть теперь конь за нас работает.

Тимоха опустил вожжи, встал в санях на колени, нахмурил брови.

«Какой леший потащил в такое время из дома? — ругал он себя.— А теперь вот вози разбойников! Воевать еще заставят против Ипатова, против Прова, против сына родного... Из огня да в полымя, выходит, попали. Хочешь не хочешь, а служи белякам. Беда-то какая — хоть плачь. Уйти бы, да как тут уйдешь?»

Солдат в длинной шинели, развалившийся в санях на сене, глянул на Тимоху и, словно угадав его мысли, сказал беззлобно:

— Теперь, дед, от нас никуда. И не мечтай даже. Кто к нам в отряд попал да воевать не хочет, тот живым не уходит. У нас командир строгий. Капитан Зубов. Против него слово скажешь — враз изуродует, а то и в расход пустит. Это я вам, мужики, к тому говорю, чтобы знали, где служите. Хотя и сами увидите...

— Какие мы вояки! Мы и винтовку-то не знаем, как в руках держать,— сказал Кузьма.

— Дело нехитрое. Научат,— вмешался в разговор другой солдат.— Если к нам попали, тяните лямку до последнего.

Тимоха не вступал в разговор. Он сопел носом и перебирал в голове тревожные мысли:

«А ну как узнают, что у меня сын — красный? Неужели до Пикановой дойдут? А может, и до Горластой?»

Обоз повернул налево и скоро въехал в деревню Сучково. Деревня маленькая. В ней всего немногим больше десятка приземистых, черных от времени изб с односкатными бревенчатыми крышами. Только на самом краю, на пригорке, одна изба поскладнее. Она и побольше и поновее. Кругом ограда. И крыша над избой двускатная. Зубов остановился напротив этой избы и приказал собрать офицеров.

В это время из-под соседнего дома зло залаяла собака. Зубов брезгливо посмотрел на нее, привычным движением выхватил из кобуры наган, прицелился в собаку и выстрелил. Собака завизжала, уползла под дом и замолчала.

— Браво! — закричали офицеры.— Отличный выстрел.

— Терпеть не могу, когда на меня собаки лают,— буркнул Зубов и стал отдавать распоряжения.

Ездовые распрягали лошадей, солдаты разбредались по избам. Один из них подошел к Зубову, вытянулся, отдал честь.

— Милости прошу, ваше высокое благородие! — Он мотнул головой в сторону большого дома,— Заходите, здесь мои папаня с маманей живут. Заходите, господа офицеры. Места всем хватит.

— Зайдем,— за всех ответил Зубов.— А ты, Лука, здешний, выходит. Повезло тебе! Дома побываешь. Ну, раз так, пойдем вместе с нами...

Тимоха подъехал к низенькой, покосившейся избушке. Здесь солдаты приказали ему остановиться и распрягать. Он привязал Бойкого к столбу, подвязал ему торбу с овсом.

В это время к саням подошел офицер с толстым, низеньким солдатом.

— Слушай, дед,— сказал офицер,— вот этого солдата будешь возить вместе с пулеметом.— Он показал на своего спутника.— Лошадка у тебя добрая. А это наш прославленный пулеметчик. Бесстрашный человек, герой, можно сказать. Он тебе и командиром будет. Что скажет, все исполняй. Понятно? А это кто такой? — покосился офицер на Кузьму.

— А это сосед мой,— ответил Тимоха.— Из одной деревни мы.

— Ну вот и он пусть с вами будет. Вот тебе, Тюфяк,— обернулся офицер к пулеметчику,— и полный расчет. Только ты за ними в оба смотри. Черт их знает, какая мякина у них в голове! Зазеваешься — разом сбегут. А вы, мужики, помните: хорошо будете воевать — награду получите. Бежать задумаете — пулю в спину. Тюфяк не промахнется...

— Не сбегут,— спокойно сказал Тюфяк.— Я с ними по-своему, по-мужицкому, поговорю. Такие еще пулеметчики будут! Лесовики народ меткий, белке в глаз попадают...

— Ладно,— оборвал офицер,— тебя слушать до ночи хватит. Понял приказание?

— Так точно, понял! — Тюфяк вытянулся перед офицером.

— Выполняй.

— Слушаюсь, ваше высокое благородие!

Офицер пошел не оглядываясь. Тюфяк проводил его глазами и подошел к Кузьме.

— Вот видишь, милок, как тут с нашим братом разговаривают. Война — не свадьба. Тут успевай поворачивайся. Пойдем-ка со мной, пулемет поможешь притащить. Заряжающего моего вчера под Богатейским насмерть убило. Прыткий был мужик, а от пули не увернулся. Царство ему небесное...

Пока Тимоха занимался с конем, Тюфяк с Кузьмой прикатили пулемет, притащили ящики с лентами, сложили их в сани. А пулемет закатили в избу и поставили посередине пола.

— Жена любит ласку,— сказал Тюфяк, поглаживая кожух ствола,— а пулемет — чистку да смазку. Вот дед твой придет, научу вас оружие чистить.

Управившись с конем, Тимоха зашел в избу. Сейчас же вслед за ним вошли еще три солдата. Они поставили винтовки в угол. Скинули рукавицы, сняли шапки.

— Чем гостей станешь угощать, мать? — спросил один из них.

— Нет у меня ничего, сыночки...— запричитала хозяйка.— Откуда у меня угощение? Сама, как прожить, не знаю. Бедно я живу...

— На нет и суда нет,— весело сказал солдат, откинул крышку с западни и спустился в подполье.

Он тут же выставил на пол горшочки со сметаной и с творогом, деревянную чашку с маслом, бурак с яйцами и три каравая ржаного хлеба.

— Ну, коли нет, с нами садись, мама, мы тебя угостим,— сказал солдат.

Два других дружно захохотали.

Они закрыли подполье, уселись на западню, разломали хлеб и принялись жадно есть. Тюфяк присоединился к ним.

А старуха стояла поодаль, грустно смотрела, как исчезают ее запасы, и приговаривала:

— К рождеству да к пасхе берегла. Ешьте, сыночки, ешьте. Какие уж нынче праздники? С дороги да с устатку вы голодные, поди. А я-то как-нибудь проживу...

Тюфяк, полулежа на западне, прижал к груди горшок и деревянной ложкой с аппетитом хлебал сметану.

— Помню, мальчишкой еще,— приговаривал он,— любил я сметану снимать с горшков. А горшков у нас в погребе стояло, как солдат в шеренге. Ешь — не хочу. Коров у нас целое стадо было! Пасли мальчишки соседские, а я у них считался за командира... Эх, времечко было! — Он отставил сметану и достал из другого горшка творожник.— Ну, дай бог, кончится война, опять так-то станем жить. Живым бы только остаться...

Солдаты наелись, отставили в сторону пустые горшки и принялись чистить винтовки. Тюфяк тоже схватил с лавки какую-то тряпку, разорвал пополам, половину оставил себе, другую бросил Кузьме на колени.

— Давай-ка, милок, приучайся, помоги мне трещотку мою протереть. Не зря же тебя мне в помощники назначили. Эта вещь тонкая. Ты, поди, такую штуку и близко не видывал.

Кузьма как мог помогал Тюфяку, а тот толково объяснял, как устроен пулемет, как закладывать ленту, как держать ее, чтобы не заедала и не перекашивалась.

Солдаты тем временем закурили. Тимоха закашлялся от махорочного дыма, и Тюфяк поднял глаза на него.

— И ты, дед, давай сюда,— сказал он.— Погляди да пощупай, чтобы знать, что возить будешь, чем людей на тот свет отправляют.

Тимоха не ответил. Он сидел сложив руки, о чем-то задумавшись.

— Тебе говорят, дед! — крикнул молодой солдат.— Сидишь как на именинах. Поди-ка поучись. Может, и тебе еще стрелять придется. Давай, давай!

Тимоха нехотя подошел к пулемету, опустился на колени. Сперва он без интереса слушал объяснения Тюфяка, но скоро любопытство пересилило все остальные чувства, и он с увлечением принялся разглядывать части замка и старательно перетирать их.

— Вот и хорошо,— приговаривал Тюфяк.— Ты, дед, видать, с понятием. Вот соберем — научу тебя и целиться, и стрелять. Время-то, милок, не ждет. Красные по пятам гонятся. Не сегодня, так завтра снова бой начнется. Тогда жарко станет. Только успевай ленты подавать. А я из тебя пулеметчика сделаю... Еще спасибо скажешь.