Шатун

Глава вторая ВОЛКОВ БОЯТЬСЯ — В ЛЕС НЕ ХОДИТЬ

В ту осень горластовцы особенно старательно добывали зверя. Знали, что Тимоха собирается побывать в Богатейском, и спешили к его отъезду наготовить побольше шкурок.

С вечера Тимоха набил сеном кошель, связанный из веревки, подготовил сани, просмотрел сбрую. Соседи принесли в котомках пушнину, наказывали, кому что купить. Котомки сложили в сани, перевязали веревкой, а сверху приладили кошель. Туда же под кошель положил Тимоха и мешок с овсом для лошади.

В дорогу взял Тимоха и Фомку. Вдвоем, как ни говори, способнее. Из дома выехали утром, затемно. Соседи пришли провожать посланцев. Фиса тоже вышла. Она подала Тимохе большие рукавицы, сшитые из собачьей шкуры. Стояла, прощалась, наказывала, чтобы все ладно было, чтобы сына берег и сам берегся.

— Ладно, первый раз, что ли,— сказал Тимоха, обнял Фису и тронул вожжи.

Бойкий рывком тронул сани. Тимоха с Фомкой на ходу вскочили в них. Но не успели и версты проехать, пришлось слезать. Тимоха пошел по глубокому снегу рядом с санями, держа вожжи в руках, а Фомка шагал сзади по следу полозьев. Трудно было коню идти по снежной целине, и Тимоха, то и дело подергивая вожжи, подгонял Бойкого.

Запорошенные снегом деревья, казалось, застыли в морозном воздухе. Лошадь громко фыркала, выдувая клубы белого пара. Над ее спиной тоже клубился парок.

Тимоха думал к ночи добраться до Пикановой, но так не вышло. Чуть больше полдороги проехали, а Бойкий так устал, что еле передвигал ноги. Отец с сыном тоже устали, и когда лес окутался сумерками, Тимоха остановил лошадь.

— Ночевать будем,— сказал он.— Вот так. Хоть бы и не устала лошадь, все равно дорогу не найдем. Затесов-то не видать в темноте... Ищи сушник. Нодью сделаем. А до Грунича завтра доберемся. Тут верст пятнадцать осталось.

Ночь у жаркого костра прошла спокойно. А с утра снова тронулись в путь. К полудню лес поредел. Выехали на опушку, и тут в небольшой глухой низине, окруженной со всех сторон лесом, показались избы. Маленькие, придавленные пологими заснеженными крышами. Словно стайка белых куропаток, сгрудились они в кучу, прижались к земле, будто спасаясь от хищника.

На улицах деревни Пикановой людей видно не было. Будто вымерла Пикановая. Только по дымам из труб видно было, что есть и здесь живые люди.

Избу Прова Грунича Тимоха узнал сразу. Стояла она на самом краю деревни, возле ручья. Стояла без ограды, без сарая. Низенький хлев рядом с избой. Хлев без крыши. В нем коровенка да две овцы — всей и живности. Возле хлева навес из жердей. Там сено да солома. Чуть в стороне погреб, такой же низкий и старый, как хлев. В огороде покосившаяся банька. Конюшни нет. Да и зачем она Прову, конюшня-то?

Тимоха остановил сани у крыльца. Услышав скрип полозьев и голоса людей, вышел из двери хозяин. Остановился у крыльца, долго разглядывал приезжих, да так, видно, и не узнал. Да и как узнать, когда и волосы, и брови, и борода у Тимохи обросли, как мохом, пушистым инеем. Хозяин спустился с крыльца, еще раз внимательно посмотрел на Фомку, на Тимоху и опять не узнал.

— Встречай гостей, Пров Грунич,— сказал Тимоха, выпустив из-под обмерзших усов клуб белого пара.— К тебе приехали. Или не узнаешь?

— Никак, Тимофей Федотыч? — по голосу узнал гостя Пров.— Не обманул, значит. Ну давай заходи, гостем будешь. А это кто же с тобой? — Пров посмотрел в сторону Фомки.

— А это сын мой, Фомка.

— В отца вымахал. Вон какой корпусистый и рослый. За свой род держится...

Фомка молчал, развязывая чересседельник.

— Ну заходите, заходите, Тимофей Федотыч...— Пров суетился возле саней, раздетый, без шапки, в рваных валенках на босу ногу.— Замерзли, поди, шибко. Вон стужа-то какая. Заходите, а я времянку пойду затоплю.

Торопливо перебирая ногами, он побежал в избу.

Тимоха достал из-под сена котомку с едой, отряхнул от сенной трухи.

— Ты, Фомка, распрягай Бойкого, а я пойду,— сказал он и следом за хозяином прошел в избу.

В избе у Прова было темновато. Сквозь маленькие тусклые окна с улицы едва пробивался свет. От этого казалось, что на улице уже наступил вечер. Возле стены, за деревянным станком, девушка ткала холст. Когда Тимоха вошел в избу, она поспешно вскочила, вышла из-за станка и скрылась за печью.

На середине избы стояла другая, железная, печка на кирпичных ножках. Длинная железная труба от нее тянулась через всю избу к стенке русской печи.

Пров, присев на корточки, насовал в железную печурку коротких чурок, заложил между ними лоскут бересты. Из русской печи достал тлеющий уголек, перебрасывая его с ладони на ладонь, пронес через всю избу, сунул под бересту и принялся старательно раздувать огонь. Наконец береста вспыхнула, сухие чурки сразу охватило огнем, они весело затрещали, и густой жар повалил от печурки, наполняя теплом низкую избу.

— Старуха, ты бражку поставь на печку,— распорядился Пров.— Мужики-то издалека приехали. Остудились, поди. А ты, Тимофей Федотыч, шубу-то снимай, скорее согреешься...

Тимоха снял шапку, у порога стряхнул с нее снег и положил на край полатей. Над печкой осторожно отодрал ледяные сосульки с усов и бросил их к порогу. Огладил бороду, отряхнул с нее густой иней. Пальцем провел по седым от инея бровям.

— Трудно к тебе, Пров Грунич, без дороги-то пробиваться,— сказал он.— В лесу пришлось ночевать.

Он развязал кушак, распоясался, снял шубу.

— Конечно, не легко,— согласился Пров.— Спасибо, снегу в лесу нынче мало. А летом тут и вовсе не проедешь.

Тем временем Фомка успел распрячь Бойкого, снял хомут и занес его в сени. Кто же знает, какие тут люди,— унесут, и концов не найдешь. Лошадь он привязал к саням, бросил перед ней охапку сена, похлопал по шее и сказал ласково:

— Ешь, Бойкий, да отдохни. Завтра с утра опять в дорогу.

Он связал чересседельником оглобли, концы их поднял кверху и тоже пошел в избу.

В избе, весело гудя, жарко топилась железная печка. Ее бока покраснели от жара. Сквозь потрескавшееся от времени железо кое-где виднелось пламя. Сквозь трещины в трубе красными звездочками вылетали и гасли искры. В избе стало жарко.

Тимоха и Фомка выпили теплой браги, согрелись. А тем временем жена Прова, Матрена Герасимовна, накрывала на стол. Ей было лет сорок, но тяжелая жизнь и беспросветная бедность состарили ее прежде времени. Узкий лоб ее пересекли глубокие морщины. Печальные глаза были чуть открыты. Тонкие, жилистые руки свисали плетями. Она суетилась молча, ни на кого не глядя, а когда все принесла и расставила на столе, тихо сказала:

— Зови, Провушка, мужиков за стол, суп остынет.

Сели. Пров по-хозяйски окинул стол глазами. Сказал негромко:

— Глашка!

Дочь Глафира, проворная, бойкая девушка, та, что ткала холст, вышла из-за переборки, покорно спросила:

— Что, тятя?

Фомка сидел рядом с отцом. Не поднимая головы, он украдкой успел разглядеть открытое лицо девушки, ее крутые плечи, черную косу, спускавшуюся из-под белого ситцевого платка.

— Сбегай, дочка, к Авдею. Скажи — гости к тяте приехали. Кружку вина попроси.

Глаша на ходу накинула на плечи шабур и выбежала на улицу.

— Ни к чему это ты, Пров Грунич...— возразил было Тимоха.

Хозяин, не дав договорить, перебил его:

— С дальней дороги без вина не годится. А у Авдея всегда оно водится. Ничего, я летом ему отработаю. Я на него и за лошадь работаю. Своей-то нет, а поле вспахать нужно. Куда денешься-то? Бедно мы живем, хоть и у купца под боком. Авдей-то побогаче, вот и батрачим на него.

Неожиданно быстро Глаша вернулась от соседа, держа кружку с вином в обеих руках. Она поставила вино на стол и проговорила, запыхавшись:

— Дядя Авдей сказал, тятя, если не хватит, еще, говорит, приходи. «Я, говорит, не откажу, доброму соседу всегда готов услужить».

Пока шел этот разговор, Фомка снова успел глянуть в разрумянившееся от мороза, веселое лицо девушки. На миг они встретились глазами. Глаша смущенно опустила веки.

Но хоть и очень быстро все это произошло, Тимоха успел заметить и эти взгляды, и смущение девушки.

— А что, Пров Грунич,— сказал он шутливо,— может, породнимся с тобой. Свадьбу сыграем. У меня жених хоть куда, у тебя невеста-красавица... Вино на столе...

— Можно и свадьбу сыграть,— тоже шутя отозвался Пров,— это дело не хитрое.

Глаша вспыхнула румянцем и выбежала за переборку.

Пров первый попробовал вино, поморщился, подал кружку Тимохе:

— Не обессудь, Тимофей Федотыч, бедноту нашу проклятую...

Тимоха отпил, крякнул, вытер ладонью бороду и усы. Кружку передал сыну:

— Выпей малость, Фомка, с морозу да с устатку. Да не забудь потом Бойкого напоить. Овса на ночь отсыпь ему полведра да котомки в избу занеси.

— Ладно, тятя,— покорно сказал Фома и выпил глоток вина.

Когда обед подходил к концу, Тимоха отложил ложку, положил на стол большие руки и спросил:

— А что, Пров Грунич, слышно у вас? Ты к народу да к миру поближе. А мы-то у себя на Горластой как в погребе сидим. Глушь у нас кругом. Никто не зайдет, никто нового слова не скажет.

— Так ведь и мы на отшибе живем, Тимофей Федотыч,— подумав, ответил Пров.— Доходит до нас молва, не без того, ну да разное говорят. И кому верить, не знаешь. Время суетливое. Гадай мужик, какому богу молиться.

— А ты все говори, что знаешь,— посоветовал Тимоха.— Люди мы безвредные, а знать-то и нам хочется.

— Ну, первым делом про войну шел слух. Уж не первый год. С германцем война шла. Ну, это и вы небось слышали.

— Слыхали маленько,— согласился Тимоха.— Это когда еще Пестерин в Налимашор приезжал. Ну война... Так чего?

— Да вот, говорят, что война не успела окончиться, а тут царя с престола спихнули.

— Вот это так новость! — удивился Тимоха.— Как и верить, не знаю.

— Верно говорят, Тимофей Федотыч,— вполголоса подтвердил Пров,— верно. Нынешним летом Авдей к купцу ездил. Он с Зарымовым в ладах, вроде приказчика у него. Вот Зарымов и говорил Авдею. А от него и мы втихомолку узнали. Жалеет Зарымов царя-то. Добрый, говорит, государь был. Другого, говорит, и похуже могут поставить.

— Да кто же его так-то?

— Кого? — не понял Пров.

— Царя-то кто спихнул?

— Так всем народом, говорят. Фабричные да мужики. Народ-то, он сильнее царя, выходит.

— Да,— задумчиво покачал головой Тимоха.— Вон оно какие дела-то. А мы живем в тайге и ничего не знаем. Царя-батюшку вспоминаем, а его и нет давно.

Фомка внимательно слушал, не вмешиваясь в серьезный разговор отца с хозяином. Но в душе и у него эта неожиданная новость подняла бурю. Хоть и в глуши прожил он всю свою жизнь, а царь и для него был чем-то очень значительным, чем-то средним между богом и человеком. А теперь, выходит, нет царя-то...

— Ну, выпьем, Тимофей Федотыч, что осталось.— Пров подал кружку Тимохе.— Не часто приходится выпивать-то. И помаленьку. Вино-то дорого нынче... А ты, поди, дома и вовсе не видишь его?

— Так откуда же? — согласился Тимоха.— Нет, мы на Горластой брагу пьем. Побольше-то выпьешь, так иной раз тоже захмелеешь... Ну да без вина-то прожить не штука. Без царя как будем жить?

— Да ты ешь, Тимофей Федотыч, ешь.— Пров подвинул поближе к Тимохе чашку с супом.— И ты, Фома, хлебай побойчее. С дороги вы, с морозу...

— Так теперь что же, другого царя будут ставить? — не унимался Тимоха.— Или как?

— Времянное правительство, говорят, поставили.

— Ну да нам один леший,— резко махнув рукой, перебил Тимоха.— Хоть и век не будь царя, не заплачем. Без царя-то, может, и жить легче станет. Только кем людей-то пугать будут? То царем пугали, а теперь один бог останется...

— Времянное правительство, говорят, поставили,— повторил Пров.— Ну да опять купцы власть-то забрали. Ну да там князья еще да помещики...

— Что царь, что князь — хрен редьки не слаще,— подумав, сказал Тимоха.

— Да вот, говорят, и Времянное правительство тоже вроде спихнули. Теперь мужики да фабричные власть забирают.

От этих слов хмель выскочил из головы у Тимохи.

— Вон как,— сказал он, помолчав.— Вот это дела!

— И не говори,— согласился Пров.— Эти забирают, а те не отдают. И пошла у них война. Времянные за купцов да за князей, а большевики за народ, за фабричных да за мужиков.

— И теперь воюют? — спросил Тимоха.

— Воюют, Тимофей Федотыч. По всей России, говорят, идет война. И в Сибирь, говорят, перекинулась. Пикановские-то наши про это боятся и говорить громко. Может, опять власть переменится. Царя нового поставят. Тогда и в каторгу попадешь за свой язык. Мы много ли знаем? А Авдей, тот побольше нашего знает, так и он помалкивает. Тоже боится.

— Да, дела...— повторил Тимоха.— В такое время говорить поменьше нужно, а глядеть да слушать побольше.

— Оно так,— согласился Пров.— Да у нас в Пикановой тоже много не увидишь. Вот завтра в Богатейском послушай да посмотри. Там больше нашего знают... А ты вот что: возьми-ка и меня с собой. Есть у меня малость белочки. Сдам купцу да куплю чего по мелочам. Вместе-то веселее будет.

— Поедем,— согласился Тимоха.— Ты там бывал, знаешь, что где.

— Как не знать. Бывал не раз.

— Ну и всё. Выезжать-то рано будем?

— Пораньше нужно. Затемно. День-то теперь короткий, с воробьиный шаг.

Матрена Герасимовна, слушавшая весь разговор мужиков, собрала со стола, принялась мыть столешницу чистой мочалкой.

— Не ездил бы ты лучше, Провушка. Неспокойное нынче время. То воюют, то бунтуют. Переждал бы. Может, потише станет, тогда уж. А мы как-нибудь протянем. Соли у Авдея займем. Летом Глаша поможет отработать.

— Молчи, старуха,— возразил Пров,— волков бояться — в лес не ходить.

К вечеру Фомка вышел поить коня. Пров послал дочь показать Фомке прорубь. Глаша взяла пустое деревянное ведро, накинула шабур, надела валенки и пошла по тропинке к ручью. Следом за ней Фомка вел под уздцы Бойкого. За огородом спустились в ложок. Там между елок и кустарников подо льдом журчала вода.

Глаша зачерпнула из проруби, ведро поставила на лед. Бойкий с жадностью уткнулся мордой в прорубь. Пил долго. Наконец оторвал морду от воды, громко фыркнул вздутыми ноздрями, помотал головой и снова принялся пить. Наконец он совсем напился, поднял голову и отвернулся от ручья.

Глаша подняла ведро.

— Дай донесу,— нерешительно предложил Фомка.

— Сама донесу,— с обидой ответила Глаша,— не маленькая.

А вечером, когда Фомка насыпал овса в торбу Бойкому и взялся заносить в сени котомки, Глаша вышла на крыльцо.

— Дай помогу,— сказала она нерешительно.

«Сам донесу, не маленький»,— хотел ответить Фомка, но промолчал, вытащил котомку из-под сена и подал Глаше. Тут же сам взял две тяжелые котомки и вслед за девушкой внес в сени.

Глаша поставила котомку в уголок и спросила:

— Сам лесовал?

— А кто же! Не маленький,— сказал Фомка.— Я да тятя. А еще соседскую везем...

— А соболи есть там у вас?

— Есть и соболь.

— А у нас нет. Выбили.

— А ты в Богатейском бывала? — спросил Фомка.

— Бывала, конечно,— сказала Глаша и тут же рассмеялась.— Когда вот такая была.— Она показала рукой на аршин от пола.— Меня тятя с собой брал. А больше и не бывала. А помню все равно. Дома там большие, каменные...

Когда весь груз с саней перенесли в сени и пора было возвращаться в избу, Глаша спросила:

— На обратной дороге к нам заедете?

— А как же, заедем непременно.

Пров собрал свою пушнину, сложил в мешок.

Тимоха с сыном улеглись на полу, возле железной печки. В избе все давно спали. Только Тимоха долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок. Думал. Как там в Богатейском все обернется? Никого там нет своих, все чужие... А тут война где-то... Может, и правда не ехать, вернуться домой? А дома что скажут? Взялся, скажут, Тимоха, да не доехал, испугался. А мы-то на тебя понадеялись... Зря, выходит, два дня добирались, зря мучились. Вот так. И то верно говорят: волков бояться — в лес не ходить.