Шатун

Глава восьмая ИЗВЕРГИ

Пока в маленькой избушке Тюфяк обучал Тимоху и Кузьму военному делу, в большом доме офицеры сидели за столом.

Хозяин дома, сучковский кулак Парамон, потчевал незваных гостей самогоном, а хозяйка — закусками: вареным мясом, творогом, сметаной, вяленой рыбой и яичницей.

Богачом Парамон не был, но и бедняком его нельзя было назвать. Каждый год засевал он десятин двадцать земли, держал пять коров да полдюжины лошадей. Сам, конечно, не управлялся ни с землей, ни со скотом, но так же, как и на Авдея в Пикановой, здесь на Парамона батрачила чуть не вся деревня.

Хозяин наливал самогон в кружку, поочередно, по чинам, подносил гостям. Из них знал он одного Зубова. Еще до войны по каким-то делам заезжал Зубов в Сучково и останавливался у кулака.

— День и ночь ждали вас, Степан Гаврилович,— приговаривал Парамон, поглаживая ладонью лысую голову.— Как Христа-спасителя ждали. На вас теперь только и надежда. Не дай бог, большевики-то устоят! Ограбят, нищими сделают, с котомкой по миру пустят. Потому и сына родного послал к вам служить. Пусть за белого царя-батюшку да за бога воюет. Голову бы только не сложил...

— Ты за меня, папаня, не тужи,— хвастливо ответил Лука, гордый тем, что сидит за одним столом с офицерами.

— Вот окончится война-то,— Парамон похлопал сына по плечу,— все хозяйство тебе передам. Сам-то староват я стал. А ты молодой, силенок хватит. Вот и хозяйничай! Наживай добро, как я наживал.

Зубову, видно, надоело слушать эту хвастливую болтовню, и он перевел разговор на другое.

— Хлеба-то много ли у тебя? — спросил он хозяина.

— Много не много, а маленько припас,— ответил Парамон.— Пудов с десяток найдется...

— Забрать придется хлеб-то у тебя,— сказал Зубов.— На север идем, там с хлебом туго.

— А я для вас, Степан Гаврилович, и берегу. Для кого же мне и беречь-то? Красным ни фунта не дам, пусть хоть с голода подыхают. А для вас с превеликим удовольствием.

— А как, коммунистов нет у вас? — спросил Зубов.

— Да откуда у нас коммунисты? Темный народ, на всю деревню один я грамотный. Нет, коммунистов нет.

— А красных?

— И красных нет, Степан Гаврилович.

На том, может, и кончился бы разговор о коммунистах и о красных, но Парамон почесал вдруг затылок, погладил ладонью лысую макушку и сказал с сомнением:

— Вот, сказывают, Алешка Потапыч будто домой заявился. Раненный будто пришел да прячется. Мне бабка Агафья говорила. Вот тот красный...

— Алешка? — поднял глаза Лука.— Да что ты, тятя! Если так, то это нам в самый раз. Мы за такой дичью охотимся.

— А говоришь — нет,— строго сказал Зубов.— Где он, далеко ли? Коммунист, говоришь?

— Коммунист ли, не знаю. А что за красных воевал, это точно. Большевик настоящий. В ту осень хлеб у меня грозился отнять. «Вытряхнем, говорит, все до зернышка из сусеков и тебя, говорит, вытряхнем». А потом с красными ушел куда-то. А теперь, говорят, назад пришел.

— А может, он убежал уже?

— Да куда же он один-то зимой побежит? И от кого бежать опять же? Кто же знал, что вы к нам в деревню придете,— уверенно сказал Парамон.— Дома его искать надо.

— Поищем,— сказал Зубов. Он вытер руки полотенцем, услужливо поданным хозяйкой, и первым встал из-за стола.— Пошли посмотрим, какой такой Потапыч!

Офицеры поспешно вставали из-за стола, вытирали руки, надевали шинели. Опоясавшись ремнями, проверяли оружие.

Лука тоже оделся и первым вышел на улицу. Он и повел офицеров.

В доме Потапыча на полу лежали три солдата. Увидев вошедших офицеров во главе с самим Зубовым, солдаты поспешно вскочили, вытянулись, поправляя гимнастерки. Жена Потапыча, смуглолицая женщина лет тридцати, печально сидела возле печки, тихонько качая на руках ребенка.

— Дрыхнете, бездельники!— с порога закричал Зубов.— Разулись, распоясались, а того не знаете, что тут рядом с вами красная сволочь прячется!

Жена Потапыча вздрогнула, услышав эти слова, словно кто шилом кольнул ее в спину. Она чуть не вскрикнула от испуга, но сдержалась и только про себя подумала:

«Узнали, гады... Донес кто-то...»

— Так точно, не знаем, ваше высокое благородие,— виноватым голосом доложил солдат с ленточкой на погонах.— Как есть никого не видели...

— «Не видели»! — передразнил Зубов.— Дурак он, чтобы тебе показываться? Искать нужно!

— Слушаюсь! — гаркнул солдат и громко пристукнул каблуками рыжих американских ботинок.

— То-то, «слушаюсь». Весь дом перерыть, найти, взять живьем! — скомандовал Зубов и подошел к жене Потапыча.— Где мужик? — спросил он тихо, вытащил из кобуры наган и покачал стволом перед лицом женщины.

Она подняла голову с заплаканными глазами, спросила:

— Какой мужик?

— Не знаешь? — с издевкой сказал Зубов.— Чужой, значит? Ну подожди, найдем, я тебя познакомлю. Где, говори, а не скажешь — пулю в лоб! Поняла? — закричал он вдруг.

Солдаты наскоро подпоясались и стали обыскивать дом. Заглянули в подполье, слазили на чердак, посмотрели в чулане, сходили в баню... Потапыча нигде не было.

— Конюшню обыскать и сарай! — приказал Зубов, а сам опять обратился к женщине: — Не знаешь, значит? Кто — не знаешь и где — не знаешь! А может, забыла? Так я вспомнить помогу.— И он ударил ее, сложив две перчатки вместе.

В это время открылась дверь, и солдаты втолкнули в избу хозяина.

— Какая встреча!— с деланным удивлением воскликнул Зубов.— Заходите, раздевайтесь, милости прошу.— Он мигнул солдатам, и те сорвали с Потапыча шубу и шапку.

Потапыч остался в гимнастерке, в солдатских шароварах и валенках. Голова у него была перевязана грязным бинтом, правая рука подвешена на марлевой косынке.

— В конюшне в солому забрался,— доложил солдат с лычками на погонах,— насилу нашли,

— Ну как же так,— с фальшивым сочувствием сказал Зубов.— В конюшне, в соломе... А дома супруга ждет...— И вдруг заревел: — Оружие?! Оружие, спрашиваю, есть?

— Нет у него оружия,— сказал тот же солдат.— Все обыскали — нету.

— Коммунист? — рявкнул Зубов.

Потапыч молчал. Он понимал, что теперь уже ничто не спасет его от расправы, а говорить с беляками ему было не о чем. Он спокойно посмотрел в лицо Зубову, и это еще больше разозлило капитана. Взяв наган за ствол, он рукояткой ударил Потапыча по голове и повторил свой вопрос:

— Коммунист? В каком отряде воевал? Кто командиром был? Сколько штыков в отряде? Пулеметов сколько?

Потапыч, не открывая рта, продолжал смотреть в глаза Зубову.

— Молчишь, сволочь? Подожди, заговоришь еще! А ну,— обратился он к солдатам,— стяните с него катанки. Излишняя роскошь это для него.

Солдаты проворно стянули с Потапыча валенки. Он остался в носках.

Зубов окинул его взглядом сверху вниз, потом снизу вверх и, видимо удовлетворенный осмотром, сказал негромко:

— Вывести на улицу.

Потапыч обвел глазами избу, посмотрел на жену.

— Прощай, Катюша,— сказал он спокойно.— Прощай, сынок.

Солдаты повернули Потапыча к двери и вытолкали из избы.

Тюфяк, Кузьма и Тимоха выкатили на улицу пулемет и поставили его на сани.

В это время из соседней избы солдаты вывели раздетого и разутого человека. Следом вышли четыре офицера, а за ними, тоже раздетая, женщина с ребенком на руках.

— Алешенька, родной...— причитала она.— Алешенька...

Обогнав офицеров, она бросилась к мужчине, почти догнала его, но тут раздался выстрел, женщина покачнулась, остановилась, выронила из рук ребенка, еще раз шагнула и, споткнувшись, упала лицом в снег.

Ребенок, заливаясь плачем, на коленях пополз по снегу к матери.

— Мама, мама!..— кричал он, захлебываясь слезами.

Но мать уже ничего не слышала...

Кузьма с Тимохой молча наблюдали все это, а Тюфяк, покачав головой, снял шапку и перекрестился.

— Упокой, господи,— сказал он,— еще одной сволочью меньше. И этого сейчас пришьют. Зубов шутить не любит.

«Звери... звери и есть,— подумал Тимоха.— Бабу так, ни за что...»

Зубов дунул в ствол и сунул наган в кобуру. Он валенком отшвырнул ребенка в глубокий снег и даже не посмотрел на него.

— Мама, мама!..— все еще кричал мальчик, но крики его с каждым разом становились тише.

Кузьма перекрестился.

— Господи помилуй,— сказал он тихонько,— что же это такое... Детей в снег живьем закапывают, стервецы...

Тимоха и тут промолчал. Опустив голову, он закрыл лицо руками и задумался, стараясь понять происходящее.

Услышав выстрел и крики ребенка, все жители деревни прильнули к окнам, к щелям чуть приоткрытых дверей. Они с испугом смотрели на улицу, утирали слезы, тяжело вздыхали, но никто не осмелился выйти из дома.

Потапыч остановился, обернулся к Зубову и выговорил злобно:

— Изверги рода человеческого!

— Заговорил,— усмехнувшись, сказал Зубов.— Так с кем воевал-то? Пулеметов много ли в отряде? Опять молчишь? Ну помолчи...

Потапыча подвели к толстой березе, привязали веревкой. Зубов приказал солдатам таскать воду из колодца и первый выплеснул ведро ледяной воды в лицо Потапычу.

Тот поднял голову, с презрением посмотрел на своих палачей и сказал громко:

— Кончайте... Только не мне конец-то приходит, а вам, холуям царским. Нас-то помянут добрым словом, а от вас и помину не останется. Недолго вам зверствовать...

Всю ночь не мог заснуть Тимоха. Рядом на полу не спал и Кузьма. На лавках и на западне храпели солдаты, а у Тимохи перед глазами одна за другой проходили картины этого страшного дня. То убитая ни за что женщина, то ребенок, втоптанный в снег, то лихой Зубов с наганом в руке, то Потапыч, превращенный в ледышку...

«И как у людей рука поднимается? — думал он.— Я вон лося не мог заколоть. Собаку ударил... За дело ударил, а все помню, вроде я и виноват. А тут нá-ка... Дитя в снег! На морозе мужика водой обливать! Звери и есть...»

Утром по приказу Зубова обледеневший труп Потапыча отвязали от березы и отволокли на скотское кладбище. Катя и ребенок так и остались лежать в снегу. Зубов запретил убирать их тела и подходить к ним запретил под страхом расстрела.

А в полдень разведка донесла о приближении красных.

Зубов со своей потрепанной ротой не решился принять бой. Забегали по деревне вестовые. Ездовые торопливо запрягали лошадей. И снова, скрипя полозьями и гремя котелками, потянулся белый обоз дальше на север.

В деревню Осиновку даже и не завернули. Там, по сведениям разведки, расположился отряд красных. А по дороге к Пикановой встретили в лесу два взвода белых с небольшим обозом, пробиравшихся по тайге. Полтораста штыков да два пулемета — пополнение небольшое, но Зубов и тому был рад. Он решил укрепиться в Пикановой.

Выстроив роту, он взобрался на сани и, надрываясь, выкрикивал в морозную тишину:

— Это наш последний рубеж!.. Отступать больше некуда. Здесь мы примем решающий бой... Любой ценой нужно выиграть этот бой!.. Другого выхода нет у нас. Красные по пятам идут за нами. Победа или смерть — другого выбора нет...

Когда обоз вошел в Пикановую, Тимоха подъехал прямо к избушке Прова и, даже не привязав Бойкого, первым вошел туда.

— Ты меня не знаешь, и я — тебя,— успел он сказать Матрене, прежде чем Кузьма с Тюфяком ввалились в избу.

Тюфяк осмотрелся, перекрестился на иконы, заметил Глашу, грустно стоявшую у окна, подошел к ней и, склонив голову набок, заглянул ей в лицо.

— Ох, красотка какая! — с искренним восхищением сказал он и, обняв девушку, прижал ее к груди.

Глаша вспыхнула и стала вырываться. Но Тюфяк крепко держал испуганную девушку. Руки у него были сильные, но не сильнее Тимохиных.

Прикусив губу и засопев, как медведь, Тимоха сжал руку обидчика повыше запястья и отдернул Тюфяка от Глаши.

— Ты что это, дед? — удивился Тюфяк.— Жалко, что ли?

— Отстань от девки, не трогай! — сердито сказал Тимоха и повторил: — Отстань, говорю.

— Отстань, слышь,— вступился и Кузьма.

— Ты смотри, защитники какие выискались! — недовольно проворчал Тюфяк, но Глашу больше не трогал.

— Когда тут с девками баловаться,— сказал Тимоха поспокойнее.— Бой, сказывают, решительный будет. Поучил бы, как из пулемета стрелять. А ты с девкой...

— Верно, дед, говоришь,— согласился Тюфяк.— Поучу. Только уговор: вперед ты, если что, скажи, а рукам волю не давай. Вон у тебя лапы-то, как у медведя...

Тюфяк успокоился, заглянул в печь, вытащил оттуда чугун с похлебкой и с аппетитом поел. Потом они с Кузьмой вкатили в избу пулемет, старательно протерли его, и Тюфяк снова стал обучать их стрельбе.

Вдруг Тимоха спохватился:

— Коня с твоим с пулеметом забыл напоить! Да сенца надо бросить ему, коню-то. Эй ты, девка! — грубо крикнул он Глаше.— Пойдем, покажешь, где тут у вас воду берут. Да поживее, слышь!

— Давай я с ней схожу,— вызвался Тюфяк.

— Ты знай свое дело,— возразил Тимоха.— Мой конь из чужих рук и пить не станет. Он меня одного признает. Понял?

Глаша накинула платок, взяла деревянное ведро и пошла к ручью. Следом за ней Тимоха вел в поводу Бойкого. Наступали сумерки. Снег становился серым, лес почернел.

Глаша зачерпнула воды, поставила ведро на снег. Бойкий жадно уткнулся мордой в прорубь.

— Вот что, Глаша,— тихо сказал Тимоха,— уходи из дому. Сразу уходи.— Он вздохнул тяжело.— Уходи, слышь, а то убьют тебя изверги.

— Куда идти-то? Не лето теперь.

— В Осиновку беги. Красные там,— сказал Тимоха.— Скажешь ихнему командиру: бой хотят принять. Скажешь: пять пулеметов теперь у Зубова. Да где окопы накопали — все расскажешь.

— А может, и тятя там и Фомка? — спросила Глаша.

— Того не знаю,— ответил Тимоха.— А все может быть.

— А ты как же?

— А я тут. Нельзя мне уйти. Смотрят за нами. А ты зайди домой, матери скажись да и ступай.

Бойкий оторвался от проруби, поднял голову, громко фыркнул. Глаша подняла ведро и пошла не спеша. Чуть поодаль медленно брел Тимоха, держа в руке повод.