Шатун

Глава девятая НА МИРУ И СМЕРТЬ КРАСНА

Тимоха проснулся рано. Он спал на лавке, одетым. Под головой вместо подушки лежало какое-то тряпье.

Тимоха открыл глаза. В избе было темно, только чуть виднелись полати и печь. На западне громко храпел Федот. Акулина тонко попискивала носом на печи.

Тимоха осторожно, чтобы не разбудить никого, свесил ноги с лавки, встал и на цыпочках пошел за печку. В темноте нащупал кружку, черпнул квасу из корчаги, жадно выпил. Потом так же тихо вернулся на лавку, подложил руки под голову и стал вспоминать вчерашний день.

Сперва вспомнился ему Пестерин. Приказчик со своим обозом остановился в этот раз у Еремея. Утром Тимоха с Максимкой понесли туда пушнину. Принесли больше всех: столько, сколько они, никто в этот год не набил.

Пестерин радовался, но виду не показывал. Он долго и придирчиво, каждую по отдельности, разглядывал шкурки; трижды пересчитал их, потом куньи сложил в одну кучку, беличьи — в другую, а две блестящие, коричневые снова взял в руки, словно боясь, что Тимоха заберет их обратно.

— Даже соболишка раздобыл,— сказал он наконец.— Редко теперь соболишка-то попадается. Соседи ваши жалуются, будто зверя в округе не стало. Врут, шалопаи! Лень по лесу побродить как надо, вот и не могут добыть. А ты где соболишек-то взял?

— В лесу,— сухо ответил Тимоха.

— Верно, — согласился Пестерин. — Тайга-матушка широка, есть где разгуляться и зверю и охотнику!

Он положил соболей на кучу беличьих шкурок и с деланным сожалением сказал:

— А ведь пушнинка-то у тебя худовата. Печенки есть. Рано добывал...

Тимоха посмотрел суровым взглядом на приказчика и твердо сказал:

— Побойся бога, что зря-то говорить? А то я не знаю, что принес? Сам добывал, сам обдирал. Видел, чай, что несу.

— Ишь ты, взъерошился! Уж и слова сказать нельзя,— переводя все в шутку, сказал Пестерин.— Грамотешки, видно, малость нахватался... Уступить не хочешь?

Авдотья, стоявшая рядом с Пестериным, рвалась и свое слово вставить в беседу, но сдерживалась, побаиваясь Тимоху.

— Тут грамота нехитрая,— не сдался Тимоха.— Вот они, шкурки-то, на глазах. Все тебе принес. Всякий скажет, что добрая пушнина, а тебе бы все мужика обмануть...

— Ну ладно, не кипятись,— успокоил его Пестерин,— не обижу, сполна рассчитаю. У меня, знаешь, закон — тайга, черпак — мера...

— Да нешто Силантий Никифорович обманет кого? — не выдержала Авдотья.— Он человек добрый, таких поискать нужно. Ты-то вот больно прыткий. Свое возьмешь и чужого не упустишь...

Тимоха взглянул на Авдотью, и она, круто повернувшись, тут же торопливо вышла за дверь, будто вспомнила о каком-то неотложном деле.

— Твоя пушнина, мой товар.— Пестерин хлопнул нагайкой по голенищу.— Пойдем, выбирай, чего душа пожелает! Не обижу небось.

Они вышли в сени, где лежал товар. Пестерин слегка хлестнул нагайкой по кулю муки. Белым облачком поднялась над мешком мучная пыль.

— Мука что надо,— расхваливал товар Пестерин,— высшего сорта мука. Сам бы ел, да деньги нужны... Золотишко нужно, как покойный Кондрат говорил. Он, говорят, за золотишко и душу богу отдал. Только у него-то дрянное золотишко оказалось. Купец мой не взял. «Верни, говорит, обратно эти железки своему Кондрату». А хозяин мой знает, что к чему. От пушнины не откажется. Выходит, пушнина-то тоже золотишко...

Тимоха не сразу понял, о каком золотишке идет речь, но вспомнил, что рассказывали о Кондрате и о его кладе, перекрестился и сказал негромко:

— Бог с ним, царство ему небесное...

— Ситчика, может, или платочек женушке своей возлюбленной выберешь? — предлагал приказчик.— Бери, не скупись, у тебя и на это хватит.

— Ситчика непременно на кофточку Фиске своей дорогой,— вмешалась снова появившаяся Авдотья.— Ждет не дождется, чай, Фиска дружка-то своего, скучает...

Тимоха опять строго глянул на Авдотью, и она, прикусив язык, плавной походкой пошла в избу.

Потом Тимоха с Максимкой на себе перетащили к отцу два куля муки, два пуда соли, порох, дробь. Для Фисы Тимоха выбрал цветастого ситца и платок. Потом он принес от Пестерина две четвертные бутыли с вином, одну спрятал, другую поставил на стол и сказал брату:

— Поди-ка по деревне, Максимка, да пригласи мужиков. Выпьем с ними, чтобы обиду запить. Вот так...

К полудню пестеринский обоз ушел из Налимашора, а тут вскоре собрались в доме у Федота все налимашорские мужики. Тимоха налил вина в маленькую глиняную кружку и подал отцу. Но Федот пить не стал. Он молча отвел от себя кружку, посмотрел на Тимоху недобрыми глазами и сказал:

— Всю родню опозорил, шатун. Зла на тебя не хватает.

— Прости меня, тятя,— смиренно сказал Тимоха и сам выпил вино из кружки.

— Бог простит,— сердито буркнул Федот и сел в сторонке.

Потом чарка пошла вкруговую. Тимоха наливал и всем по очереди подносил вино. Никто не отказывался. Не отказался и Захар. Он последним пришел в Федотову избу, неторопливо подошел к Тимохе и как ни в чем не бывало ему первому подал руку. Потом уж с Федотом поздоровался и с остальными мужиками. Тимоха подозвал Максимку и тихо сказал ему:

— Налей Захару и тяте тоже поднеси.

На этот раз Федот не отказался, выпил. А хмель уже сделал свое дело: мужики повеселели, громче пошли разговоры. Из-за печи выглянула Акулина, тихо спросила:

— Может, на стол чего принести, Федот?— И, не дождавшись ответа, принялась накрывать на стол.

Максим пригласил мужиков садиться, подал каждому еще по полкружке вина. Кому не хватило места, пили стоя, подходили к столу, брали руками по кусочку вяленой лосятины и закусывали, продолжая разговоры. Голоса стали еще громче, улыбки еще шире. Вдруг на середину избы, шаркая лаптями, выскочил рослый белокурый парень с длинными лохматыми волосами и, крикнув: «Эх, каналья!» — громко затопал ногами, так, что половицы ходуном заходили со скрипом, и заплясал под свою же песню:

Тимоха впервые видел этого парня. Мотнув головой в его сторону, он спросил у Максимки:

— Это кто такой?

— Кузьма Ермашев,— ответил Максимка.— Прошлой осенью из зырянской деревни пришел. Родных, сказывают, нет у него никого. С голоду померли. И дома своего нет. Вот и ходит по белу свету, батрачит. Прозвище у него «Каналья».

— Живет-то он у кого?

— У кого ночь застанет, у того и спит. Кому чего надо помогает делать. За то и кормят его и одевают.

— Одевают его небогато,— сказал Тимоха.

И верно, на Кузьме были грязные, латаные штаны из холста, серые портянки до колен, старый, поношенный пониток.

— Так он другого и не просит. Безобидный он и работящий. Что дадут, тем и рад.

Пока шел этот разговор, Тихон и Матвей стали меряться силой. Они сели друг против друга, поставили локти на лавку, ухватились ладонь в ладонь и стали заваливать руки друг другу. Ни тот, ни другой не мог пересилить.

Вокруг собрались мужики, подбадривая и того и другого. Но поединок никому не принес победы. Матвей встал. На его место сел Захар. Ухватившись за руку Тихона, он покраснел, закашлялся, и Тихон легко прижал его руку к лавке.

— Кишка, Захар, тонка у тебя,— улыбаясь, сказал Кузьма и сел на место Захара.— А ну со мной померяемся!

Теперь Тихону пришлось краснеть и напрягаться, но как он ни старался, Кузьма без особых усилий приложил его руку.

— Силенка есть у тебя,— сказал Тихон, уступая место следующему охотнику, но охотников не находилось больше.

— А ну, Тимоха, покажи свою силу медвежью! — предложил Тихон.— Пусть Каналья знает, что и покрепче его есть мужики в Налимашоре.

Тимоха отказался было, но мужики зашумели, подзадоривая его и уговаривая показать свою богатырскую силу.

Наконец он сел на лавку. Кузьма, улыбнувшись, взялся за его ладонь, сказал со смешком:

— У этого-то лапа побольше.

Он медленно, с напряжением стал давить на руку Тимохи, но рука не поддавалась.

— Жми!.. Нажимай!.. Держись, Тимоха! — кричали мужики, окружившие лавку.

Федот со своего места смотрел, как дрожали руки борцов. Но вот они медленно стали клониться влево от Тимохи. И Федот вспомнил, как перед уходом из дому Тимоха один поставил столбы для ворот.

— Жми, Тимоха! Еще малость...— шумели мужики.

И Тимоха нажал еще малость. Рука Кузьмы коснулась лавки. Тот встал и сказал беззлобно:

— Силен, каналья!

— И у тебя против Тимохи кишка тонка,— сказал Захар.— У нас тут никому против него не выстоять.

Тимоха вернулся на свое место, а сам подумал про Захара: «То ли он боится меня, то ли подластиться хочет, чтобы потом укусить... Хитрит, может?»

Тут Тихон подошел к Тимохе, хлопнул его по плечу.

— А мы ведь, Тимоха, тебя и в живых не считали...— Он не успел договорить, разговор перехватил Кузьма:

— Ты как же, Тимоха, столько в лесу-то прожил один? Тоже и силы и терпенья нужно. Зимой-то стужа да голод...

— Все было,— согласился Тимоха.— И стужа, и голод, да вот выжил.

— А теперь как? — спросил Матвей.

— А теперь? — Тимоха помолчал недолго.— Да как? Опять пойду в лес. Жить там стану. Вот так.

— Опять туда? — допытывался Матвей.

— А что же,— уверенно ответил Тимоха,— жить-то и там можно, не хуже, чем здесь. Рыбы в Горластой сколько хочешь, лови да ешь. Белка, куница рядом. Соли не покупать. Чего не жить-то?

— Зверя там всякого хоть отбавляй,— поддакнул Максимка.— Мы с Тимохой по три куницы в день добывали. А раз четыре взяли, да пятая ушла... Правда, Тим? Дичи всякой — сколько хочешь.

— И соболь есть? — спросил Тихон.

— Есть и соболь,— ответил Максимка, видя, что Тимоха сам, ничего не скрывая, рассказывает мужикам о своих местах.

— А земля? — перебил Кузьма.

— А что земля? — не понял Тимоха.

— Земля, говорю, жирная?

— Земля черная, жирная. Не то что здешние пески.

— Ты хлеб-то сеешь там? Огород есть? — расспрашивал Кузьма.

— А как же... Рожь нынче хорошо уродилась, и овес тоже.

Еремей, который слышал этот разговор, обернулся к Федоту и сказал с сожалением:

— Да, Федот Игнатьевич, когда-то и у нас — помнишь?— и зверя было и рыбы... А дичи сколько! А теперь дело табак... Да вот и земли-то доброй нет у нас. Отцы-то наши, видно, не землю искали, а речку... А нам с тобой, Федот Игнатьевич, теперь уже доброго места не искать. Стариками стали. На покой собираться время...

— Так оно... Да что же делать, Еремей Гаврилович...— покуривая трубку, согласился Федот.

— Вот, каналья, куда надо жить-то! — вдруг громко выпалил Кузьма.— Возьми меня с собой. Жить у тебя стану, работать. А там, может, и себе избу сколочу, если силенок хватит. Плакать да тужить по мне все равно некому.

Тимоха глянул в улыбающееся, скуластое лицо Кузьмы, словно хотел убедиться, не шутит ли тот.

— Возьми, каналья! Не подведу. Работать стану,— настаивал Кузьма.— Я в работе, знаешь...

— И меня, Тим, возьми,— перебил Максимка.— Место у тебя хорошее.

Захар отошел в сторону от мужиков, сгреб подбородок в кулак, задумался.

«И я бы пошел... Да меня-то не возьмет... из-за Фиски. И проситься не стану».

Он мотнул головой и опять подошел к мужикам.

«Чего я расхвастался,— пожалел Тимоха,— теперь все туда станут проситься...»

— Возьми! — не унимался Кузьма.

— Ладно,— сказал Тимоха,— завтра об этом. Подумать нужно. А жить там, на Горластой, вот так можно! — Он провел рукой пониже подбородка.— Всё там есть: и зверь, и рыба, и хлеб будет...

— Так вот и я про то... Возьми, каналья!

— Подумать, говорю, нужно,— повторил Тимоха и обратился к отцу: — Ты мне, тятя, Рыжуху бы отдал.

— Рыжуху? — удивился Федот.— Да на что она тебе?

— С собой поведу,— спокойно сказал Тимоха.— Вот так. Меринка себе оставишь...

— Жеребая она, Рыжуха-то,— возразил Федот,— да и старая уже.

— Знаю. Потому и прошу. Не скупись, тятя. Жеребенок вырастет, работать будет там. А я тебе зато всю муку оставлю и всю соль. А когда и помогу в чем. Не на край света ухожу. Я теперь бывать тут стану... И зло свое, тятя, выкинь из сердца. Теперь дело прошлое. А я по-другому не мог. Вот так.

— И то, Федот Игнатыч,— неожиданно поддержал Тимоху Еремей.— Тебе одного мерина хватит. Молодой он у тебя, ходкий. А там мужику без лошади, как без рук...

Через маленькие окна в избу лениво вкрадывался рассвет. Федот, не переставая, громко храпел на западне. Акулина проснулась, тихо, будто украдкой, спустилась с печи. Тимохе не хотелось вставать. Он все еще лежал на лавке и в темноте, уставившись глазами в темные полатины, думал: «Пора уходить. Фиса там ждет... Одна осталась... Трудно ей одной-то... А чего это я вчера мужикам свои места нахваливал? Теперь будут проситься: возьми да возьми... Вроде и мне-то с народом лучше. Сюда нам теперь нельзя пока. Да и что хорошего тут-то? Вон как живут: ни муки, ни мяса... Тяте-то я оставил. Ему до осени хватит. А нам с Фисой и своего хватит хлеба. Кузьма первый напросился...— Тимоха усмехнулся: — Каналья... Кто он такой? Кто ж его знает. Но так вроде и ничего человек. Веселый, не тужит. Может, с ним и нам веселее станет. Ну, Максимка свой, брат родной. Если тятя пустит, пускай идет. А там, глядишь, и другие запросятся... Ну и пусть идут. Леса всем хватит. Землю, кто сумеет, поднимут. А нам с народом веселее. На миру, говорят, и смерть красна, а жизнь того краше... Ну, все. Сегодня и пойду. Нечего больше мне здесь делать».