Шатун

Глава пятая ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

На полу чужой избы, укрытые большим тяжелым тулупом, почти до утра не могли заснуть мужики. В избе стояла мертвая тишина, только изредка слышалось дыхание да тихий шорох, когда кто-нибудь поворачивался на другой бок. Мужики не спали, но и не разговаривали. Было о чем молча подумать.

Перед глазами Фомки сперва всё мелькали лица. То Зарымов, то Глаша в белом ситцевом платочке, то торопливый буфетчик, то долговязый Филька в оборванной шапке с длинными ушами. Потом вдруг появился Ипатов, с серьезным лицом, в папахе. Появился, пропал, а потом уже не лица, а мысли закрутились, цепляясь одна за другую. Тут и Горластая была, и мать, и трактир, и война — все вперемешку. Ни одну из этих мыслей Фомка додумать до конца не мог, да и не больно представлял, что такое война, что такое Советская власть... Думал только, что, наверное, лучше будет, если красные победят, потому что они против Зарымова и против приказчика, за простой народ.

Тимоха тоже думал, стараясь понять, что произошло в трактире и о чем потом говорили до полуночи.

«Верно Ипатов говорил,— думал он,— мелкота в карман тебе пятерней лезет, а покрупнее которые, те ведрами, бочками кровь народную пьют. Сам бы пошел воевать с богачами, да стар, видно, стал, не возьмут, поди...»

О том же думал и Пров:

«Пойти в отряд... Ипатов-то, видать, мужик честный, за правду борется. Матрешу с Глашкой вот жалко. Как им одним-то будет? Надолго война-то. А то и совсем не вернешься...»

Только под утро заснули мужики, а тут и просыпаться пора. Ипатов был уже на ногах. Он наскоро протопил печь, поставил на стол жестяной чайник с кипятком.

— Как спалось, мужики,— спросил он,— не замерзли?

— Нет, не замерзли, Афанасий Дементьевич,— за всех ответил Пров.

— Ну, то-то, а то ведь я тут бобылем живу,— как бы оправдываясь, сказал Ипатов.— Сам и печку топлю, сам и чай кипячу. И в доме пусто...

— А что так? — спросил Пров.— Или хозяйки нету?

— Давайте за стол, мужики,— сказал Ипатов, не ответив на вопрос.— Чайку попьем по-холостяцки, вернее, кипяточку. Чаю-то тоже нет.

Пров подумал, что Ипатов нарочно отвел разговор в другую сторону.

Мужики сели за стол. Ипатов налил всем кипятку, положил перед каждым по кусочку сахара. Тимоха достал из котомки хлеб, нарезал на всех.

— Что так, спрашиваешь? — отхлебнув кипятку, сказал Ипатов.— Приходится. Жену с сынишкой к родне отвез. Тут, сами видите, в Богатейском, до Советской-то власти еще не близко. Тут пока Зарымова власть. А меня все знают, что я большевик, красный командир. Убить могут и жену и сына. Вот уж добьем беляков, тогда и семью привезу...— Он откусил кусочек сахара, подул на кипяток и снова отхлебнул.— Вы пейте, пейте, мужики. Кипятку хватит.

— А долго еще война-то будет? — спросил Фомка.

— А это уж от нас самих зависит,— улыбнувшись, сказал Ипатов.— Как воевать будем. За нас-то никто их бить не пойдет. А как побьем, так и войне конец. Вот так-то. А ты, Фома Тимофеевич, не хочешь с нами беляков бить? Это повеселее, чем белку-то стрелять. Да и понужнее.

Фомка глянул на отца, но промолчал. Тимоха не вмешивался в разговор, слушал, о чем говорят другие. Он с аппетитом пил кипяток, откусывал сахар крошечными кусочками и жевал хлеб.

— А ты, Афанасий Дементьевич, всех в отряд свой берешь? — спросил Пров.

— Всех не всех, а вас взял бы. Если, конечно, сами запишетесь.

— И оружие даете? — спросил, не утерпев, Фомка.

— А как же! Без оружия не воюют,— сказал Ипатов и встал из-за стола.

Он надел куртку, перетянул ее портупеей с ремнем и с наганом, надел папаху и сказал на прощание:

— А вы, мужики, чаевничайте, вам особо спешить некуда. А у меня дело срочное... Я скоро. Увидимся еще.— Он открыл дверь и с порога добавил: — Запирать незачем. Взять у меня нечего.

— Вон какие дела творятся. А мы живем и не знаем ничего,— сказал Пров, когда за Ипатом закрылась дверь.

— Умный мужик-то, головастый,— задумчиво проговорил Тимоха.

После ухода Ипатова разговор между мужиками пошел смелее.

— А ты, Фомка, пошел бы в отряд, если бы взяли? — спросил Пров.

Фомка сперва замялся, не решаясь ответить, и спросил в свою очередь:

— А ты сам-то пошел бы?

— Я бы пошел,— сказал Пров.— Больно злой я на купца да на Авдея нашего. Победят красные — другая жизнь пойдет. А не победят — тогда до смерти нам без штанов ходить да жить впроголодь. И детям и внукам нашим то же останется... Я бы пошел...

— И я бы пошел, кабы помоложе был,— поддержал Тимоха.— У меня тоже зла на них накопилось...

— А меня, тятя, отпустишь? — спросил Фомка.— Добровольно идти-то нужно.

Тимоха не ответил, будто не слышал.

«Может, и к нам в тайгу война доберется,— подумал он,— тогда совсем плохо будет. Нужно, видно, красным помогать».

— Ты чего же молчишь, Тимофей Федотыч? — спросил Пров.

— А что говорить-то? Сами не маленькие, думайте. Я-то уж стар, не возьмут меня. А вы думайте. А пока думать будете, в лавку нужно сходить...

Все трое они поднялись по Ярмарочной улице на взгорье, к купеческим домам. По одной стороне улицы, против зарымовских домов, стояли рядком маленькие домики — лавки с широкими дверями и с маленькими окнами, забранными прочными решетками.

В одной лавке мужики купили порох, дробь, капсюли. В другой — белой муки, кренделей, пряников, конфет и сахару. В третьей лавке Тимоха взял для Фисы кусок ситца с цветочками. Пров долго вертел в руках цветастый коричневый платок.

— Покупай, не скупись! — подзадоривал Фомка.— Пусть Глаша по праздникам носит.

— Да вот думаю,— с досадой ответил Пров,— да денег не хватает.

— А у тебя, тятя, остались деньги? — спросил Фомка.

— Есть малость. Зачем тебе?

— Добавь Прову, пусть Глаше платок купит.

— И то,— сказал Тимоха и передал Прову остаток денег.

Когда вернулись к Ипатову, тот был уже дома. Он сидел за столиком и писал какие-то длинные списки. Увидев вошедших мужиков, отодвинул бумагу в сторону, положил на нее карандаш.

— Уже управились?

— А нам долго нечего делать,— сказал Пров.— На наши барыши всего и товару... — Он показал рукой на свои мешки.— Тянись до весны, а там опять к Авдею в ноги. С голоду-то умирать кому охота...

— Зачем в ноги,— строго сказал Ипатов,— драться с ними надо, с богачами! Подобру у них ничего не возьмешь. С ними оружием говорить нужно.— И чуть помягче прибавил: — А я вот срочный приказ получил: немедленно собирать отряд и идти на сближение с частями Красной Армии. Напирают беляки с востока. На Пермь лезут. Завтра утром выхожу из Богатейского. По пути в деревнях буду пополнять отряд. Мужички пойдут. Теперь все поняли, что к чему. Сами просятся. Лиха беда начало, говорят. Ну, а вы как?

Фомка с Провом переглянулись.

— Пиши, Афанасий Дементьевич, и меня в свой отряд,— внезапно сказал Пров.

Ипатов не спешил с ответом и карандаш в руку не брал. Он только глянул на Прова пытливо, точно хотел убедиться, твердо ли тот решил.

— Пиши, пиши,— повторил Пров.

— Хорошо подумал? — спросил Ипатов.

— А чего тут долго думать? — сказал Пров твердо.— Весь народ поднялся, а я у себя в Пикановой буду прятаться?

— Верно говоришь,— согласился Ипатов и взял карандаш.— А как писать-то тебя?

— Так и пиши: Пров Грунич. И всё тут.

— А ты, Фома Тимофеевич?

Фомка молчал, уставившись под ноги.

— Смотри сам, Фома,— сдержанно проговорил Тимоха.— Не маленький. Перечить не стану. А я-то уж, видно, стар для такого дела.

— Ну тогда и меня пишите, Афанасий Дементьевич,— сказал Фомка.— Вместе с Провом пишите. Вместе-то веселое...

Фомка принес воды из колодца, напоил Бойкого. Тимоха сложил в сани котомки с покупками, набросал на них сена, связал веревкой. Провожать Тимоху вышли все трое.

— Счастливо тебе добраться,— сказал на прощание Ипатов.— Ты как приедешь, Тимофей Федотыч, ты с мужиками-то поговори, расскажи им, что к чему.

Пров наказывал:

— Матрене, Тимофей Федотыч, расскажи, что знаешь. Пусть ждет меня. Да пусть пуда два оставит к весне семян. Сам не вернусь если, пускай посеет возле бани. Глашке скажи, что подарок ей вместе с Фомкой покупали. Овечку одну пусть зарежут — до весны хватит им мяса...

Фомке очень хотелось и от себя передать привет Глаше, но он не решился, не сказал ни слова. Тимоха крепко, по-отцовски обнял сына, прижал его к себе, посмотрел в глаза.

— Береги себя,— сказал он,— ну, однако, и спину врагу не показывай. Нас с матерью помни да домой приходи поскорее. Вот тебе мой наказ.

— Маме скажи, чтобы не тужила,— сказал Фомка, сдерживая слезы.

Домой Тимоха ехал невесело. Одиноко было ему и вроде обидно. Нахмурив брови, он стоял на охапке сена на коленях, смотрел на дорогу, на лес... Казалось, что и лес грустит вместе с ним. И Бойкий вроде печалится. Сюда тяжелее было, а от Пикановой почти всю дорогу бежал рысцой, а сейчас еле ноги переставляет, все ждет, когда хозяин подгонит. Но Тимоха не подгонял коня. Спешить некуда — до ночи так и так доедут, там переночуют у Прова в избе, а с рассветом и дальше...

Многое передумал Тимоха по дороге из Богатейского до Пикановой. О сыне думал. Вспоминал, как с Фомкой вместе лесовали, сколько студеных ночей провели у таежных костров. Думал и о Зарымове. В Налимашоре все говорили, что добрый купец. А он вон какой добрый... Что Пестерин, что Зарымов — одна воровская шайка. Сколько трудов в каждую шкурку вложено, а они знай одно: «По дешевке пойдет». И жаловаться некому. Думал и об Ипатове: «Командир, большевик... За нашего брата, за мужика бедного, воюет. Ну, не скоро еще войне-то конец. Богачи с богатством не хотят расставаться. Фомка с Провом тоже теперь на войну пойдут. Ну и пусть. За хорошую жизнь воюют. За правду. И сам бы пошел, да староват в солдаты-то. А Фомка вернется ли? Увижу ли сынка?..»

Короток зимний день в тех краях. Не успеет холодное солнце высунуться из-за леса да поблистать на снегу, смотришь, опять уже за лес валится. Вечереет быстро. Не то что летом. Тимоха подъехал к Пикановой, когда уже стемнело. Остановил лошадь у крыльца, и тут же выскочила из избы Глаша.

— Ой, где же тятя? — с тревогой спросила.— Мы вас еще вчера ждали...

Тимоха распрягал Бойкого, развязывал котомки, копошился у саней, будто ничего не слышал. Глаша торопливо сбежала с крыльца, принялась помогать. Сняла хомут с Бойкого, привязала коня к саням. Но спрашивать про отца и про Фомку больше не стала. Постыдилась. Тимоха одной рукой бросил котомку на плечо, внес в избу, поставил у порога. Навстречу выбежала Матрена, всплеснула руками:

— Что же вы долго-то как? Мы уже заждались. Думали, не худое ли что. Ан нет, заявились. Озябли, чай. Стужа-то какая... Пров-то с Фомкой чего не заходят? Да я вам печку сейчас затоплю железную...

Она занялась печкой, а Тимоха нарочно медленно стал раздеваться, не зная, с чего начать разговор. Глаша тоже молчала, с тревогой глядя на Тимоху и ожидая, когда он заговорит наконец.

— Ну чего же они не заходят? — снова спросила Матрена, накинула на голову платок и заспешила к двери.

— Матрена,— остановил ее Тимоха,— не бегай. Садись, послушай, чего скажу.

Матрена поняла, что ничего веселого ждать не приходится. Она села на лавку. Руками ухватилась за край. Глаша бросилась к матери, обняла ее за плечи, медленно опустилась на лавку.

Пока Тимоха рассказывал обо всем, что произошло в Богатейском, Матрена слушала всхлипывая, вытирала слезы рукавами, иногда приговаривала вполголоса:

— Горе-то, горе какое... И так беднее нашего нет никого. Видно, верно говорят: где тонко, там и рвется...

Глаша утешала как могла мать, ласково уговаривала:

— Не убивайся, мама, не плачь... Тятя небось скоро вернется.

Тимоха не знал, как успокоить Матрену. Он потирал ладонями колени, неопределенно повторял:

— Сказывают, недолго воевать-то будут. Разобьют белую гвардию, прогонят. Тогда и вернутся. Да и как не прогнать — весь народ поднялся.

— Дай бы бог, чтобы так,— плачущим голосом соглашалась Матрена.— Дай бы бог...

Не терпел Тимоха женских слез. В другой раз и прикрикнул бы на баб, ну да тут разве прикрикнешь, раз дело такое...