Шатун

Глава десятая ВОСПОМИНАНИЯ

Отбушевалась Горластая. Скинула зимний покров, остепенилась, вошла в берега. Посветлела, стала такой, какой впервые увидел ее Тимоха прошлой осенью. Разве что позеленее стала речка. Тогда осенью пожелтевшая трава лежала по берегам, а теперь повсюду тянулась к солнцу свежая, молодая травка.

И поляна позеленела, и лес. Куда ни посмотришь, всюду зелено, и кажется, будто на эту пору у природы не нашлось других красок, кроме зеленой.

Лосенок быстро подрастал. Окреп, набрался сил. И теперь трудно было представить его таким, каким Тимоха снимал его со льдины. К Тимохе привык он сразу; привык и к месту — от избушки на шаг не отходил один. А с Серко подружились они не сразу. Сперва лосенок боязливо косился на пса, жался к Тимохе, завидя врага. И Серко недовольно ворчал, ревнуя Тимоху к новому другу. А потом ничего — помирились. Иной раз даже играли вместе: Серго, приседая на передние лапы, беззлобно лаял на лосенка, а тот, опустив безрогую голову, мягко бодал нового друга.

Утром Тимоха заложил топор за пояс, вынес из избушки кусок солончака, протянул на ладони лосенку:

— Погрызи, Тюха, вместо сахара.

Лосенок пошевелил раздутыми ноздрями, понюхал кусок, взял длинными мягкими губами, и ком соли захрустел у него на зубах. Потом потерся головой о спину хозяина и уставился на него большими карими глазами.

— Еще хочешь? — Тимоха ласково похлопал лосенка по шее.— Хватит, Тюха. Сладкого — помаленьку, горького — не до слез. Так мама моя говорила.

Тюхой назвал Тимоха лосенка за то, что он по пятам ходил за ним.

Как-то раз, еще в первые дни, как завелся у них лосенок, пошел Тимоха в лес. Идет, вдруг слышит позади треск. Продирается кто-то напрямик через кусты. Обернулся — лосенок его догоняет. Похлопал Тимоха лосенка по лопатке, улыбнулся.

— Что же ты, Тюха,— сказал тогда Тимоха,— один и в лес боишься идти? Ну пойдем, пойдем вместе, я тебе наши угодья покажу.

С тех пор и осталась за лосенком эта кличка.

В тот раз думал Тимоха попрощаться с Тюхой. Голосом гнал его от себя, толкал в зад руками: иди, мол, на все четыре стороны. Тайга большая, всех примет. Но Тюха терся головой о хозяина и никуда не пожелал отходить.

В половодье снесло Тимохин запор, унесло водой морды. Рыбу нечем стало ловить, а тут и мясо подобралось на чердаке. И подумал Тимоха однажды: «Рыбы нет, мясо подъели. Впору с голоду помирать. Заколю-ка я Тюху». Но в тот раз пожалел лосенка. «Ладно,— решил,— потерпим еще. Вот совсем подведет животы, тогда уж...»

Неделю прожили кое-как — варил медвежьи кости с крапивой, а потом и костей не стало. С одной крапивы не проживешь. Пришел час — подвело животы.

Утром злой и голодный Тимоха взял топор, наточил нож, вышел на крыльцо — поискать лосенка. А тот тут как тут. Не чует беды, бежит к крылечку, горбоносой мордой уткнулся в руки хозяину, шарит по ладони теплыми губами.

— Ну полно, Тюха, полно...— чуть не шепотом сказал Тимоха и погладил лосенка.— Потерпим еще мы с Серком. Не трону тебя, не бойся. Пойдем-ка в тайгу колья рубить. Запор нужно строить, рыбу ловить. Горластая вон утихомирилась, в берега вошла.

Так в тот день и легли они с Серком голодные.

А утром Тимоха сел на пенек возле избушки, задумался. Все чаще и чаще тревожила его мечта побывать в Налимашоре.

«Побывать да Фиску с собой привести. Все веселее жить станет. Да и полегче, поди. Семена принести из деревни. Лук да картошку здесь посадить. Хлеб посеять. Боязно только: увидит кто — пропадешь. Маму вот жалко. Рядом буду, а ее не увижу. А она, чай, все глаза проплакала обо мне...»

В этот раз, сидя на пеньке, Тимоха вспомнил и передумал всю свою недолгую одинокую жизнь.

И вроде не так уж и плохо все выходило. Главное — жив и здоров пока. Дом есть, собака есть, лодка есть.

Лодку он еще зимой сделал. А как же без лодки рыбаку! Выждал как-то погоду потеплее, подвязал лямпы и пошел выбирать осину. Выбрал толстую, гладкую и от дома недалеко. Повалил ее, вырубил кряж в семь аршин, с концов затесал топором. Потом топором же стал выбирать середину. Вышло вроде корыта, из каких скот поят. Тут же в лесу забил в землю четыре кола, перекладины сделал и на них кверху дном положил корыто. Потом костер развел из смолистых дров под самым корытом и долго палил его, пока не размякло дерево от жары. Пока мякло дерево, нарубил в лесу толстых вересковых палок, упругих, как пружины, загнал их между краями корыта так, чтобы стояли чуть согнувшись, чтобы распирали края. Опять грел на костре, а потом новые палки забил, подлиннее. В середине пошире расперло корыто, к концам поуже. И уже не на корыто, на лодку похож стал осиновый кряж. Волоком, словно сани, притащил Тимоха лодку домой, а дома в свободное время все лишнее дерево выбрал внутри и постесал снаружи. Борта у лодки стали тонкие, чуть потолще пальца, а дно — пальца в два. Чтобы водой не коробило лодку, нагнул из березы дужек и приделал внутри — привязал прочным лыком ко дну и к бортам. Хорошая лодка получилась — легкая, складная...

Да и сыты были всю зиму, слава богу. И соль нашли. Вот только дорогонько мясо-то медвежье обошлось. Недели две тогда после схватки с медведем хворал Тимоха. Кости ломило, похудел, обессилел. Ел плохо... Долго не заживала на щеке рана — гноилась. Вот тут бы маму-то — у нее на все травки были припасены, враз бы на ноги поставила...

Часто маму вспоминал Тимоха в те дни.

Серко тогда ни на шаг не отходил от хозяина. Лежал у него в ногах, иногда жалобно повизгивал, иногда лизал руки Тимохе. Понимал, что хозяину плохо.

Но и с хворью справился Тимоха. На третьей неделе полегче сделалось ему, и рана стала заживать. А еще дней через десять стал он совсем здоровый, будто и не хворал. Хворь прошла, а тоска не проходила.

От тоски да от скуки поговорит, бывало, с собакой да с филином, а сам все об отцовском доме думает, о матери, о Фиске...

Чтобы забыться, разогнать печаль, выходил Тимоха на поляну, рубил лес. Толстые, крепкие бревна оставлял впрок. Может, строиться еще пригодятся. Макушки да сучья рубил на дрова.

Работал упрямо, до пота, а для чего расчищал поляну, и сам не знал.

В то утро Тимоха долго сидел на пеньке, перебирая в памяти и далекие и близкие дни, потом встал, посмотрел на себя.

Штаны грязные, рваные,— как еще держатся. Внизу точно собаки обгрызли. Рукава тоже почти до локтей обтрепались. Только лапти новые — недавно сплел. Так зато онучи все в дырах.

Склонился над лужицей, глянул в нее, как в зеркало, и тут не слаще: волосы длинные, как у попа, борода нечесаная. Леший, да и только. А что дальше будет? До осени все до нитки износится. Что же тогда, голым ходить?

«Выбрал себе житье,— подумал Тимоха,— хуже каторги. Как медведь-шатун... Скоро и говорить-то разучусь, совсем одичаю. В солдаты-то, может, лучше бы? Тоже ведь люди и там. Ну да теперь дело прошлое. Теперь и в солдаты не возьмут. Теперь одна дорога — в цепи да в каторгу. С ворами да с душегубами».

Он повернулся к избушке, лег на теплую землю. Тюха, как жеребенок, не спеша бродил по поляне. Серко прибежал, рядом с хозяином растянулся на брюхе. Тимоха погладил его, потрепал за ушами.

— И ты, Серко, со мной вместе страдаешь. Ты-то за что? Ну да ведь и ты, как и я, сам выбрал...

Серко повилял хвостом, длинным языком лизнул руку Тимохе, потом лизнул в лицо.

И так горько стало Тимохе от этой ласки, что захотелось заплакать, как плакал когда-то, когда был совсем маленьким...

Тут вспомнилось детство. А потом опять полезли в память отцовский дом, и мама, и Фиска...

«Эх, кабы дома сейчас...— подумал Тимоха.— Иди к любому соседу, говори сколько хочешь, слушай, пей пиво, брагу... Ешь чего хочешь. В баньке можно помыться...»

Он вдруг встал решительно. Пошел к реке, вынул рыбу из морд, принес к дому и бросил на землю.

— Сиди здесь, Серко, дом карауль! — сказал он удивленной собаке.— Это тебе пропитание. А я в Налимашор пойду. Не могу больше один шатуном жить. Хозяйку новую тебе приведу, Серко. Все вместе жить станем. Зерна с собой прихватим, хлеб посеем. Вот так. А вы тут с Тюхой меня дожидайтесь, не ссорьтесь да не ругайтесь. А долго бродить не стану. Я скоро вернусь...