Шатун

Глава пятая У ЧЕРТА НА КУЛИЧКАХ

Тимоха проснулся и грязными пальцами протер глаза. Он лежал на спине на краю поляны. Высоко в небе, будто по синей безбрежной глади воды, обгоняя друг друга, плыли куда-то освещенные солнцем серые облака.

Справа лежали мешок и топор. Слева, свернувшись кольцом, спал Серко, остроухая красивая лайка. Почти вся шерсть на ней была белая, только на груди черное пятнышко, на шее полоска вроде ошейника, да ноги и кончик хвоста тоже черные.

Тимоха не хотел брать собаку, чтобы не обидеть отца. Но еще в первое утро, как ушел из дому, он вдруг услышал позади, в лесной чаще, шорох. Тимоха выхватил из чехла нож, быстро обернулся назад, готовый встретить неведомого противника, но вместо врага бросился к нему под ноги мохнатый друг.

Тимоха погладил собаку, потрепал за ушами и прибавил шагу. Ему подумалось, что Серко не один здесь, вдали от деревни, что следом за собакой выйдут из чащи люди, а с людьми он не хотел встречаться в то утро.

Но лес молчал. Ни собачьих, ни человеческих голосов не было слышно. Только птицы перекликались в чаще да шумели над головой макушки деревьев.

Три дня и три ночи Тимоха с Серком шли по нехоженой тайге. Шли без дорог, напрямик, навстречу солнцу. По пути им встречались густые темные ельники, прозрачные сосновые боры, говорливые кудрявые березнички и стройные осинники, уже одевшиеся в красную осеннюю листву. Порой приходилось преодолевать буреломы, порой идти по болотам, по колено хлюпая в темной, как сусло, воде. Но зато там, где повыше шел их путь, под ноги ковром ложилась сухая хвоя да белый, словно инеем тронутый, олений мох — ягель.

Иногда попадались на пути лесные ручьи, сплошь заросшие кустарником и травой, заваленные корягами. К иному подойдешь, а его и не видно. Слышно только, как бурлит и клокочет вода.

У ручьев Тимоха останавливался, горстями черпал холодную воду, плескал ее в потное лицо, жадно пил. Потом тут же садился на валежину, снимал с плеч мешок, доставал ломоть хлеба, кусок вяленого мяса. Поест наспех, бросит собаке кусок хлеба и снова в путь, неведомо куда, только бы подальше от людей.

Иногда из-под ног с шумом взлетали глухари, тетерева или рябчики. Иной раз так неожиданно вылетит, что Тимоха невольно вздрагивал, а Серко с шумом, раздирая кусты, гнался за птицей. Побежит, поднимет морду, посмотрит вслед и, вернувшись к хозяину, покорно бежит у ноги или сзади, шелестя травой...

Тимоха, сжав кулаки, потянулся, сладко зевнул. Потом приподнялся на руках, сел, все еще не проснувшись до конца, снова протер сонные глаза и осмотрелся кругом.

Неширокая лесная поляна лежала на пологом склоне. Кругом вперемежку высились сосны и ели, кое-где виднелись березки. Их пожелтевшие листья один за другим, кувыркаясь, падали на землю и прятались в поблекшей траве. У подножия склона виднелась речка с крутыми высокими берегами. Она была чуть пошире Налимашора. У самой воды, вдоль берега, выстроились черемухи и кусты ивы, разукрашенные по-осеннему красными, желтыми, багряными и зелеными листьями. Они тоже осыпались. Некоторые из них падали в речку и плыли куда-то вниз по течению. А за речкой, в низине, темной стеной стоял густой хвойный лес.

— Ну вот мы с тобой и одни, Серко,— задумчиво произнес Тимоха, глядя в умные глаза проснувшегося пса.— Совсем одни. Нет у нас теперь ни дома, ни хлеба. А жить-то надо, Серко. Вот так.

Серко умными глазами смотрел на хозяина, лежа на брюхе, нетерпеливо перебирал передними лапами и, как метелкой, мел по траве пышным хвостом.

— И никого-то тут нет, в этих местах,— грустно покачал головой Тимоха.— Да и кто здесь жить станет, у черта на куличках? Кругом глушь-тайга. А поди, кто-то и тут живет?— Он трубой сложил ладони и крикнул:— Гу-ху-ху-хуу!

В ответ громко раздалось то же самое: «Гу-ху-ху-хуу!»

— Не люди нам с тобой отликаются... Не бойся, Серко,— сказал Тимоха,— это лес с нами здоровается. Место тут еще необжитое. А вот речка горластая. Слышишь, как ворчит? И место кругом отзывчивое.

Серко подполз поближе к хозяину, положил лапы ему на ноги и облизнулся.

— А ты жрать небось хочешь? Проголодался? — Тимоха подтащил мешок, вынул краюху хлеба и небольшой кусок вяленой лосятины. Разломил, кинул собаке по куску того и другого.

— Это тебе, а это мне,— сказал он и сам принялся жевать.— И больше не проси. Всего и осталось у нас два сухаря да три картошины. Теперь сами промышлять станем. Никто тут нам ничего не припас... Что добудем, то и есть будем. А не добудем — голодать придется. Вот так, Серко. В тайге закон такой.

Тимоха завязал почти пустой мешок, заложил за спину топор, встал.

— Пойдем, Серко, к речке сходим. Посмотрим, какая она, Горластая, чем богата, чем красива?

Собака словно поняла слова хозяина. Она побежала вперед и вмиг скрылась под берегом. А Тимоха постоял еще, посмотрел направо, посмотрел налево и только тогда спустился к реке.

Река была не больно широкая, но быстрая и глубокая — дна не видно. От этого, должно быть, и вода в ней казалась потемнее, чем в Налимашоре. В тихой заводи поблескивали на солнце широкие листья кувшинок. Под старой черемухой, склонившейся к самой воде, торчала из реки ветвистая коряга, похожая на рог сохатого. Вдоль берегов росли пышные, но теперь уже полегшие и пожелтевшие травы. И вверху и внизу речка, круто вильнув, убегала в лес и пряталась там. А на той стороне стеной подступали к самой воде вековые деревья.

Серко забежал в прибрежную осоку и, громко шлепая по воде длинным языком, принялся пить. Тимоха не спеша спустился к берегу, встал на колени возле коряги, попробовал, прочна ли она, ухватившись рукой, склонился над водой и тоже напился. Потом сунул в воду лицо, помотал головой, помыл руки.

— Холодна ты, Горластая, и чиста...— сказал он вслух.— А вот есть ли рыба в тебе? Половить бы, да чем?

Он прошел немного вверх и вдруг услышал журчание ручейка, укрывшегося в ивовых кустах. Ручеек впадал в небольшой заливчик, поросший кувшинками. Вода тут стояла тихо, и берега были пологие. Тимоха без труда перешагнул ручеек, прошел по берегу заводи из конца в конец, сухим прутом померил глубину, постоял, раздумывая.

— А что, Серко,— сказал он наконец,— может, здесь и половим? Местечко-то подходящее.

Он снял мешок, повесил его на сук, достал топор и не спеша направился к лесу.

— Сколотим запор, — сказал он собаке, бежавшей рядом,— морду поставим. Вот и посмотрим, какая тут рыба...

У самой опушки он выбрал высокую стройную елочку, срубил ее, обрубил макушку и сучья, по всей длине обтесал с одной стороны, взвалил на плечо и принес к устью залива. Потом вернулся в лес, нарубил охапку кольев и бросил их тут же возле лесины. Два самых коротких кола топором забил рядом у самого берега и на ладонь от верхушек крепко перевязал ивовыми прутьями. На прутья стесанным боком положил лесину, вскарабкался на нее и, стоя на коленях, чуть подальше от берега забил в дно еще два кола. Так же перевязал их, просунул лесину вперед, снова вскарабкался на лесину и забил третью пару кольев.

Перегородив так все устье заливчика, Тимоха нарубил молодых ветвистых елочек, заставил ими все пространство между кольями, лишь в одном месте оставив небольшой, четверти в две, проход для рыбы.

— Ну вот и запор готов,— сказал он Серку, который бегал по берегу, вынюхивая мышиные норки и разгребая их когтями.— Теперь пойдем морду строить.

Он забрел в густой ивняк и, ловко орудуя ножом, нарезал охапку длинных, прямых ивовых прутьев. Потом, раскопав мох у подножия высокой сосны, вырыл из-под земли тонкие, мягкие, как веревки, длинные корни и тут же под сосной принялся плести морду. Дело было знакомое, привычное, и к полудню, осмотрев еще раз свою работу, Тимоха вырубил длинный шест, привязал к нему морду и, спустившись к реке, поставил ловушку против прохода в запоре.

— Вот и всё, Серко,— сказал он.— Утром посмотрим, что бог даст. А уж коль нет тут рыбы, придется нам уходить отсюда...

Он снял с сучка мешок, повесил за плечи и вдоль русла ручейка направился в лес. Берега ручейка быстро поднимались, образуя узкий темный овраг. Тут пахло сыростью и стояла глубокая лесная тишина. Упадет где-то сухая ветка или шишка сорвется с дерева — по всему оврагу слышно. Голые крутые склоны стенами уходили кверху. Деревья, стоявшие там наверху, снизу казались особенно высокими. Иные из них, низко склонившись над краем оврага, едва держались, в испуге растопырив ветви, другие, не удержавшись, опрокинулись вниз макушками, вися на обнаженных корнях, как на веревках. Посмотришь на такое дерево снизу, и кажется, вот-вот не выдержат тоненькие корешки, оборвутся и с грохотом покатится вниз по круче оврага поверженный лесной великан.

На дне оврага по берегам извилистого ручейка густые заросли ивы сменялись то высокой пожелтевшей травой, то кустами лесной смородины, то корявыми кустиками низкорослой ольхи.

Овраг уходил все дальше и дальше, в самую глубь леса, и с каждым шагом становился темней. Тимоха то и дело оглядывался на Серка и, если собаки не было перед глазами, прислушивался к шороху ее шагов. От этого как-то спокойнее становилось на душе, и Тимоха снова с благодарностью подумал о преданности верного пса, добровольно разделившего с ним все трудности изгнания.

Наконец, так и не дойдя до истоков ручейка, Тимоха с трудом, на четвереньках, вскарабкался по крутому склону и выбрался на знакомую поляну. Он обошел поляну кругом, на опушке леса набрал в подол рубахи запоздалых маслят и подосиновиков, глянул на солнце, заметно склонившееся к закату, и стал выбирать место для ночлега. Между двух высоких сосен быстро построил шалаш из еловых сучьев, потом наломал красных пихтовых веток, набрал сухой травы и прошлогодних листьев, сложил перед входом в шалаш и стал высекать огонь. Скоро на опушке поляны белыми клубами потянулся к вершинам деревьев густой дым. Казалось, что он с трудом пробивается сквозь курчавые ветви сосен. Когда над пихтовыми ветками заплясали резвые язычки пламени, Тимоха сунул в костер куски толстой сухой валежины, и над костром, почти в рост человека, запылало жаркое пламя. Клубы дыма лениво рассеялись, уступив место искрам, снопами взлетающим ввысь. Искры долетали до самых веток, гасли там и маленькими белыми пушинками, точно снежинки, медленно падали на землю.

...Стоя на коленях, чуть подальше от берега забил в дно еще два кола.

— Ну, бог дал, прожили день, теперь и поужинать можно,— поправляя дрова в костре, сказал Тимоха.— Только есть-то у нас с тобой нечего стало, Серко. Два сухаря да три картошки — всего и запасу. Сухари-то съедим, а картошки на черный день оставим. Да вот грибки испечем — тоже еда.

Он очистил грибы, положил их на дрова у самого огня. Из грибов, пенясь и шипя, выходил сок и тут же высыхал от жара.

Достав из мешка сухари, Тимоха глянул на них и по-братски разделил с собакой. Серко громко захрустел, грызя сухарь. Он торопился. Маленькие крошки, разлетаясь у него изо рта, падали на землю. Быстро управившись со своей долей, он глянул на хозяина и, поняв, что ждать больше нечего, принялся подбирать упавшие крошки.

— Что, не наелся? — спросил Тимоха.— Так и я не наелся. Да больше-то нет у нас ничего. Нá вот, поешь грибков.— Он палочкой смахнул с полена головку масленка, подул на нее, перебрасывая в ладонях, и протянул собаке.

Серко понюхал печеный гриб, фыркнул носом и отвернулся.

— Не жрешь? — удивился Тимоха.— Да ты что, барской породы, что ли? Грибы не жрешь. А я вот, видишь, ем. Без соли-то оно непривычно, ну да придется привыкать. Нет у нас соли. Это тебе не дома. Вот так...

Серко снова понюхал остывший гриб, брезгливо поднял его и нехотя съел.

— Во-во, привыкай,— одобрительно сказал Тимоха, сел на обрубок валежины и поглядел на свои разбитые, мокрые лапти.— Износились, не спросились...— сказал он.— Ну, да других нет пока. Выбрасывать жалко.— Он размотал завязки, снял лапти, повертел их в руках и поставил к стволу дерева поближе к огню.— Пусть сохнут, пригодятся еще...

Потом он размотал онучи, аккуратно расправил их и повесил на ветку. Снял толстые шерстяные чулки и тоже повесил сушить.

— А нам с тобой, Серко, пора и на боковую. До утра отдохнем, а там что бог пошлет. Не зря говорят: «Утро вечера мудренее».

Он забрался в шалаш, как на перине, разлегся на мягких ветках, положил под голову пустой мешок, босые ноги протянул поближе к костру. От костра тянуло теплом, но не сон нагоняло тепло, а тревожные думы...

«А дома-то ищут, поди,— думал Тимоха.— Ну и пусть ищут. Небось не найдут, далеко ушел. И шел не за тем, чтобы нашли. Вернуться теперь? Так это в рекруты, на верную гибель. За Кондрата да за Захарку? Лучше тут своей смертью богу душу отдать, чем за царя-то. А Фиску все равно никому не отдам. Вот обживусь тут да и приведу... Обживусь ли только? Ой, трудно!.. Ну, да авось не пропаду».

Потом один за другим стали проходить перед глазами налимашорцы...

«Еремей — тот безобидный. Для него как будет, так и будет. Кондрат? Все схитрить норовит, да хитрить-то тоже ум нужен. А у него маловато ума-то. Царева бляха вместо ума. Все для себя старается да для Захарки...

Мама? Вот маму жалко. Плачет небось по мне. Жалеет. Добрая она у нас, беспокойная. Ждать меня будет, исстрадается. А мне-то всю жизнь, поди, по тайге теперь бродить? Как медведь-шатун жить буду... Верно мне мама говорила: «Чует сердце недоброе...»